и лучше! Это сразу видно, стоит только на тебя посмотреть, – прощебетала она. – Мисс Перри говорит, что ночь опять прошла замечательно.
Адамс иронично хмыкнул, выказав пренебрежение мнением сиделки, а затем, желая еще более прояснить ситуацию, добавил:
– Она-то, как всегда, спала отлично!
Жена, однако, продолжила растягивать губы в улыбке:
– Ты злишься, и это хороший знак: ты уже практически здоров.
– Кто, я?
– А кто же еще?! Вёрджил, не сегодня, так завтра ты будешь на ногах… Слабость, конечно, сохранится, но и это ненадолго. Через пару недель ты точно поднимешься.
– Кто, я?
– Именно!
Она рассмеялась, подошла к столу в центре комнаты, чуть отодвинула стакан с лекарством, перевернула книгу на другую сторону и еще несколько секунд простояла там, делая вид, что прибирается, хотя на самом деле почти ничего не трогала.
– Ты выздоравливаешь, – рассеянно повторила женщина. – Скоро наберешься сил, как раньше, даже станешь еще крепче. – Тут она умолкла, отводя взгляд, и вновь защебетала: – Осмотришься и наконец-то найдешь себе дело получше.
Тут на поверхность проступило нечто важное для них обоих: пусть она произносила слова легко и весело, в голосе слышался предательский надлом, перешедший в дрожь на последнем слове. При этом миссис Адамс упрямо продолжала суетиться вокруг стола, отвернувшись от мужа, вероятно потому, что они были давным-давно женаты и она прекрасно знала, как он сейчас смотрит на нее, и предпочитала как можно дольше не встречаться с ним взглядом. Он же не сводил с нее глаз и вдруг заговорил, немного сбиваясь, как это делают больные люди, охваченные волнением:
– Вот оно что. На это ты намекаешь.
– Намекаю? – удивленно и снисходительно переспросила мисс Адамс. – Вёрджил, где же тут намеки?
– Что ты там сказала про «получше»? Разве это не намек?
Миссис Адамс повернулась к мужу лицом, подошла к кровати и хотела взять за руку, но он быстро отдернул пальцы.
– Тебе вредно нервничать, – сказала она. – Но, когда ты поправишься, выхода не будет. Тебе нельзя опять в ту же яму.
– В яму? Ты так это называешь? – Его голос зазвенел от гнева, несмотря на болезненное состояние, а жена в ответ затараторила:
– Вёрджил, тебе никак нельзя возвращаться. Это плохо для всех, сам знаешь, как плохо.
– Пожалуйста, не говори мне, что я знаю, а что нет!
Внезапно она сложила ладони в горестной мольбе:
– Вёрджил, ты же не вернешься в ту яму?
– Ну и словечко ты выбрала! – произнес он. – Назвать контору ямой!
– Вёрджил, если не хочешь поступиться ради меня, так подумай о детях. И не говори, что не исполнишь того, о чем мы все тебя умоляем, ты сам в глубине души хочешь этого. А если на тебя снова найдет твоя обычная блажь и, вопреки рассудку, ты поступишь по-своему, пусть лучше я об этом не узнаю, еще раз мне такое не перенести!
Адамс свирепо посмотрел на жену.
– Хорошо же ты поддерживаешь больного! – бросил он, но она больше не умоляла: теперь, вместо всяких слов, миссис Адамс показала мужу, как ее глаза наполняются слезами, после чего встряхнула головой и удалилась.
Адамс остался один, дыхание сбилось, грудь вздымалась в такт рвущемуся из него гневу.
– Чудненько! – зло прохрипел он. – Это же надо такое больному сказать! Вот ведь!
Помолчав, он вдруг начал издавать тихие звуки, похожие на смех, однако на лице не было ни капли радости.
– Хлеб наш насущный дай нам на сей день! – добавил он, показывая, что успел привыкнуть к выходкам своей жены.
Глава 2
На самом деле миссис Адамс искренне переживала за мужа, но так умело держала себя в узде, что не успела сделать три шажка от его двери до комнаты напротив, как следы волнения сгладились. Лицо стало будничным, без оттенка печали, и она вошла в уютную спальню дочери, где Элис, полуодетая, сидела перед туалетным столиком и играла с отражением в трехстворчатом зеркале в голубой эмалевой раме. Точнее, девушка занималась этим всего за секунду до появления матери в дверном проеме: жестикулировала и манерничала, сцепляла пальцы на затылке, откидывала голову назад, дерзко и шаловливо поднимая подбородок, изображала сначала изможденную улыбку, а затем презрительно-снисходительную, ни на миг не забывая о кокетстве, – но стоило двери приоткрыться, как Элис торопливо заняла руки укладыванием густых каштановых волос.
Руки у нее были чудесные – нежные и изящные. «Лучшее из того, что в ней есть!» – сказала про них бесчувственная подружка, поставив эту замечательную черту в списке достоинств Элис Адамс выше ума и душевных качеств. В любом случае Элис и на остальное не жаловалась. Ее часто назвали миловидной: похвала весьма сдержанная, скорее подходящая для девушек неприметных, чем для красавиц, но определенно заслуженная. Ей подходило это слово, даже когда она вела себя тихо и спокойно, хотя такой ее мало кто видел, разве что дома, да и то изредка. На людях она вся словно состояла из жестов, и злые языки утверждали, что так Элис выставляет напоказ свои чудесные ручки; однако руки выступали в унисон с телом: первыми начинали движение плечи, а затем не только ладони, но и ступни подчинялись единому порыву красноречия.
Впрочем, подобная выразительность служила лишь аксессуаром для ее лица, на котором живость достигала апогея, и однажды это довело до беды, когда впервые приехавший в город неотесанный юнец попытался описать впечатление от такого щедрого фонтана эмоций. Он сказал, что «ее глазки блестят, а личико веселенькое, как будто на кураже». Да еще и проглотил первую гласную в слове «кураж». Но отнюдь не особенности его произношения подарили подружкам Элис неувядающий повод посмеяться: в данном случае юноша отделался гораздо легче, чем получательница комплимента.
Миссис Адамс принялась настолько яростно утешать дочь, расхваливая «веселость и кураж», которых в помине нет у тех деревянных кукол, повторяющих злосчастные слова на все лады из чистой зависти, что Элис, получив неожиданно горячую поддержку, попросила маму не защищать ее так «вне семейного круга» и тем самым довела женщину до слез, потому что негоже детям ставить под сомнение ум родителей. А по мнению Элис, ее мать частенько нуждалась в разъяснениях.
Вот и этим утром девушка по-учительски приветствовала ее, так сказать, предупредила в форме просьбы, особенно настойчивой после того, как ей показалось, что позирование перед зеркалом не скрылось от родительского взора. Но она беспокоилась зря, мать уже тысячу раз видела кривляния ни о чем не подозревающей Элис перед трельяжем и, опять уловив краем глаза гримаску, не придала ей никакого значения.
– Давай, мама, входи уже и дверь за собой закрой! Умоляю,
