не оставляй щели, а то вдруг кто заглянет!
– Некому заглядывать, – сказала миссис Адамс, затворяя дверь. – Мисс Перри внизу, а…
– Мам, я слышала, как ты заходила к папе, – прервала ее Элис все тем же недовольным тоном. – И разговор слышала; не надо так расстраивать бедняжку, особенно в этом его состоянии.
Мать присела на краешек кровати.
– Ему с каждым днем все лучше, – спокойно произнесла она. – Он почти выздоровел. Доктор так говорит, мисс Перри тоже, и если мы не приведем его в чувство сейчас, то потом нам это точно не удастся. Он отправится в свою яму, как только поднимется на ноги… сама увидишь! И, стоит ему туда зайти, он там настолько глубоко окопается, что нам его больше не вытянуть.
– Хорошо, но ты все равно могла бы говорить с ним поласковее.
– Я правда стараюсь, – со вздохом ответила мать. – Но ему от моих стараний ни жарко ни холодно. Элис, все-таки я знаю твоего отца лучше, чем ты.
– Я одного не понимаю. До свадьбы люди готовы сделать друг для друга все, что угодно. Почему они перестают себя вести так же после свадьбы? Когда в молодости вы с папой обручились, он бы для тебя горы свернул. И все потому, что ты знала, как им управлять. Почему он сейчас тебя не слушается?
Миссис Адамс опять вздохнула и вместо ответа коротко хмыкнула, но Элис не отставала:
– Почему сейчас ты ничего не можешь? Почему не попросишь его так, как просила, когда вы были влюблены? Попробуй, мам, вместо того чтобы донимать его ворчанием.
– Это я-то ворчу, Элис? – несколько преувеличенно возмутилась миссис Адамс. – Тебя задевает моя манера заботиться о тебе?
– Перестань, тут не на что злиться. Просто ответь. Почему нельзя проявить чуть больше такта в разговорах с отцом? Почему ты не общаешься с ним так, как общалась в молодости, до свадьбы? Никогда не понимала и не пойму, отчего люди меняются настолько сильно.
– Думаю, однажды ты все-таки поймешь это, – задумчиво произнесла мать. – Особенно после двадцати пяти лет брака.
– Ты продолжаешь увиливать. Почему нельзя сказать прямо?
– Элис, есть вопросы, ответ на которые никогда не понять молодым.
– Хочешь сказать, мы не доросли до понимания? Сомневаюсь. В двадцать два года у девушки ума хватает. А ум являет собой ту самую способность понимать, разве нет? Стоит ли мне жить двадцать пять лет с мужем, чтобы понять, почему ты такая нетактичная с отцом?
– Сначала ты должна понять кое-что другое. – Голос миссис Адамс задрожал. – Могла бы уж заметить, как больно ты меня иногда ранишь. Некоторые вещи молодым не осознать одним лишь разумением, а когда ты достаточно повзрослеешь, чтобы научиться понимать то, о чем ты меня сейчас спрашиваешь, ответ тебе будет уже не нужен. Элис, отца тебе не понять, ты не знаешь, насколько сложно изменить его мнение, если он решил упрямиться.
Элис встала и принялась надевать юбку.
– Скандалы никогда никого ни в чем не убеждали, – бросила она. – По-моему, лаской и увещеванием добьешься большего.
– Лаской и увещеванием! – В устах матери это прозвучало гораздо ироничнее. – Ага, было время, когда я тоже так считала! Но это не работает – и всё тут!
– Мама, кажется, ты забыла, что такое ласка.
Не пробило и половины восьмого, а глаза миссис Адамс во второй раз за утро заблестели от слез.
– Другого я от тебя и не ждала, Элис; ты никогда не упустишь возможность задеть, – тихо проговорила она. – А если вдруг хоть разок промолчишь, то я только диву даюсь!
Но Элис, казалось, целиком ушла в процесс одевания и уже не слышала ее.
– Мам, согласись, на свете есть способы повлиять на мужчину получше, чем читать ему мораль.
– Мораль, Элис? – Миссис Адамс всхлипнула.
Дочь напористо продолжила:
– Положись на меня, уж я заставлю папу сделать так, как мы хотим.
– Еще скажи, что я все испортила. Ладно, с этой минуты я не вмешиваюсь, можешь на меня положиться.
– Пожалуйста, не говори так, – не замедлила ответить Элис. – Я уже достаточно большая и вижу, что нажимать нужно со всех сторон, однако я думаю, не следует его злить, он от этого еще больше упрямится. Может, ты и понимаешь его лучше, чем я, но я, в отличие от тебя, кое-что заметила. Идем! – Она дружески коснулась плеча матери и направилась к двери. – Я к нему сейчас заскочу поздороваться.
Она продолжала на ходу застегивать блузку и, зайдя к отцу, одной рукой держалась за пуговицу, а второй дотронулась до его лба.
– Бедняжечка, папочка! – весело начала она. – Только ему становится лучше, как его сразу злят, и болезнь возвращается. Вот ведь беда!
Отец грустно поглядел на дочь из-под меланхолических бровей:
– Вижу, ты слышала, как ко мне приходила твоя мать.
– Тебя я тоже слышала! – Элис рассмеялась. – К чему это все?
– Ох, так уж у нас заведено!
– Заведено, что мама пытается убедить тебя попробовать что-то новое, когда ты поправишься? – спросила Элис с невинной игривостью. – Чтобы денег в доме побольше стало?
Его скорбный лоб стал более скорбен, чем обычно. Глубокие горизонтальные морщины поползли вверх, выражая столь привычную для Элис степень страдания.
– Да, и поэтому денег в доме не останется совсем, вот увидишь.
– Нет же! – Элис улыбнулась и, покончив с пуговицами на блузке, обеими руками потрепала отца за щеки. – Только представь, сколько великих возможностей открывается для столь знающего человека, как ты! Папочка, я ни капли не сомневаюсь, что, если ты захочешь, ты непременно разбогатеешь.
Печать скорби на его лице стала еще глубже.
– А не кажется ли тебе, Элис, что мы, при нынешнем положении вещей, никогда не бедствовали?
– А вот и не при нынешнем! – Она вновь с улыбкой погладила его по щекам. – Когда-то мы не бедствовали, нам удавалось сводить концы с концами, но при нынешнем положении я не устаю восхищаться маминой хозяйственной сметкой, и, по-моему, она стесняется беспокоить тебя практическими вопросами, пока ты лежишь. Но не бери в голову, думай лучше о том, как поскорее поправиться.
– Знаешь, – начал мистер Адамс, – не так-то просто человеку в моих летах изыскивать великие возможности, о которых ты говоришь. С середины шестого десятка как-то привыкаешь видеть риски при отказе от привычного и переходе на новое.
– Какой сердитый! – весело воскликнула дочь. – Разве я не попросила тебя не думать о подобном, пока совсем не выздоровеешь? – Она наклонилась и чмокнула отца в переносицу. – Вот так! А я побежала завтракать. Не унывай! Адьё!
Она в очередном порыве ободрения помахала ему милой ручкой из-за закрывающейся за ней двери.
