моряка за бороду.
– Никакой пощады, а? – ласково упрекнул ее Лингард, нежно поцеловав. – Как? Четвертый домик подавай? Ну хорошо, я попробую.
Нина наблюдала за его руками, затаив дыхание. Когда сложный фокус удался, она захлопала в ладоши и удовлетворенно вздохнула.
– Ой! Смотри! – воскликнул Олмейер.
Под легким дыханием ребенка сооружение рухнуло. Лингард на секунду расстроился. Олмейер засмеялся. Нина заплакала.
– Возьми ее, – вдруг попросил старый моряк.
Олмейер унес плачущего ребенка, капитан остался сидеть за столом, остановив угрюмый взгляд на рассыпанных картах.
– Чертов Виллемс, – тихо пробормотал он, откинувшись на спинку кресла. – Но я все равно это сделаю!
Лингард встал, сердито смахнул карты на пол и плюхнулся обратно в кресло.
– Устал как собака, – вздохнул он и закрыл глаза.
Глава 4
Настоящие мужчины сознательно или подсознательно гордятся своей твердостью, постоянством намерений, конкретностью замыслов. Они устремляются к предмету своих желаний, добродетельной, а иногда преступной цели напрямик, окрыленные твердой верой в себя. Идут по дороге жизни пленниками своих вкусов, предрассудков, антипатий и предпочтений, как правило, честно, заведомо бестолково, гордясь тем, что никогда не сворачивают с пути. А если останавливаются, то только для того, чтобы бросить минутный взгляд поверх живой изгороди, охраняющей их от опасности, на туманные долины, далекие вершины, утесы и топи, темную чащу лесов и марево равнин, где, мучаясь, влачат свое существование другие люди, спотыкаются о кости мудрецов, натыкаются на незахороненные останки предков, на полпути умерших в одиночестве темной ночью или ярким днем. Мужчина, у которого есть цель, их не понимает и, исполненный презрения, продолжает свой путь. Он никогда с него не сворачивает. Он знает, чего хочет и куда идет. Путешествие никогда не прекращается, уводит далеко, но лишено размаха; оборванный, грязный, усталый путник наконец приходит к цели и получает награду за свою настойчивость, доблесть и здравый оптимизм – лживое надгробие на темной могиле, о которой все скоро забудут.
Лингард ни разу в своей жизни не колебался. С какой стати? Он был удачливым купцом, везучим в бою, хорошо владел искусством навигации и, несомненно, слыл первым по части судовождения в южных морях. Все это он знал. Разве все вокруг его не хвалили?
Мир тех, кто его так уважал, был для него единственным миром, потому что пределы нашей вселенной определяются кругом наших знакомств. Вне пузыря похвал и укоров со стороны знакомых для нас ничего не существует, за спиной нашего последнего знакомого простирается бескрайний хаос, стихия смеха и слез, до которых нам нет никакого дела. Эти смех и слезы неприятны, зловредны, нездоровы, низки, потому что воспринимаются как неполноценные ушами, не привыкшими к чуждым звукам. Для Лингарда, человека простого, все окружающее тоже выглядело просто. Он мало читал. Книги редко попадали ему в руки, у него было слишком много работы – прокладывать курс, заключать сделки, а еще, подчиняясь инстинктивной тяге к филантропии, устраивать жизнь подвернувшихся беспризорных существ. Он помнил уроки в воскресной школе родной деревни и проповеди одетого во все черное пастора из Миссии рыбаков и мореплавателей, чей швертбот сновал под шквальным ветром пополам с дождем между каботажными судами, из-за непогоды застрявшими в заливе Фалмут-Бей. Эти картины детства навсегда врезались в память Лингарда. «Я не видывал попа умнее, – не раз говорил он, – и человека, который бы лучше его управлялся с ялом в любую погоду». Вот какие институты огранили его юную душу, прежде чем он отправился на знакомство с большим миром на борту шедшего южным курсом парусника. Лингард был необразован и весел, тяжел на руку, чист сердцем, неразборчив в выражениях; он отдал себя морю, и море стало его домом, подарило достаток. Оглядывая свой жизненный путь – от капитана корабля до владельца судов и капиталов, которого уважали везде, где бы он ни появился, и называли Раджа Лаут, – он сам удивлялся и восхищался своей судьбой, представлявшейся его неискушенному уму величайшей диковиной в истории человеческого рода. Собственный опыт казался ему бескрайним и непререкаемым, допускавшим всего один вывод: жизнь – простая штука. В жизни, как и на море, есть только два пути – правильный и неправильный. Здравый смысл и опыт указывают правильный путь. Иного пути держатся одни дураки да увальни, он ведет к потере рангоута и парусов, а то и к кораблекрушению, а в жизни – к потере денег и осмотрительности или болезненному тычку в зубы. Лингард не видел смысла держать зло на негодяев. Его раздражало только то, чего он не понимал. К человеческим слабостям он относился с презрительной терпимостью. Его ум и удачливость не нуждались в доказательствах – чем еще можно было объяснить такой жизненный успех? Лингард любил наводить порядок в жизни других людей и по этой же причине не мог удержаться, вопреки морскому этикету, от вмешательства в действия старпома, когда команда устанавливала новую стеньгу или выполняла другую «серьезную работу». Он был докучлив, но в то же время скромен. Если он и знал кое-что лучше других, то не стремился этим хвастать. «Пинки судьбы научили меня уму-разуму, мой мальчик, – говаривал он. – Лучше послушай совета человека, наделавшего в свое время много глупостей. Давай еще налью». «Мальчик» как правило принимал выпивку, совет и ту помощь, которую Лингард считал своим долгом оказать, что еще больше укрепляло мнение капитана о себе как о честном человеке. Капитан Том ходил от острова к острову, неожиданно появлялся в самых разных местах, улыбающийся, шумливый, верный своему образу, хваля или критикуя, но повсюду встречая радушный прием.
Сомнения и горечь неудачи старый моряк познал только после своего возвращения в Самбир. Вид «Вспышки», намертво севшей на рифы в северной части пролива Гаспар в зыбком свете пасмурного утра, потряс его до глубины души, а удивительные новости, которые он услышал по приезде в Самбир, окончательно расстроили. Много лет назад, движимый жаждой приключений, он на свой страх и риск с превеликим трудом обнаружил и промерил вход в устье этой реки, где, по сообщениям местных жителей, малайцы строили новый поселок. В то время он, несомненно, больше думал о личной выгоде, однако, встретив теплый прием у Патололо, вскоре полюбил местного правителя и его народ, советом и делом помогал им и, хотя никогда не слышал об Аркадии, мечтал о подобной счастливой жизни в этом маленьком уголке мира, который считал своей вотчиной. Укоренившееся, незыблемое убеждение, что только он, Лингард, знает, что лучше для местных жителей, было вполне в его характере и не так уж далеко от истины. Он пообещал осчастливить местных,
