временем Элис украшала цветами стол, разложив их, наверное, столько раз, сколько было розочек на стеблях, и она еще не закончила, когда со стороны кухни через заднюю дверь в столовую вошел мистер Адамс.
– Она опять порвалась, – пожаловался он. – Но полагаю, слишком поздно что-то предпринимать, к тому же с расстегнутой пуговицей мне дышать легче. Я просто весь вечер буду тихонько сидеть, и никто ничего не заметит. Разве тебе не пора оставить эти цветы в покое? Твоя мама уже битых полчаса развлекает гостя разговорами, но мы-то знаем, что он пришел к тебе, а не к ней. Ты бы вышла…
– Еще минуточку, – жалобно попросила Элис. – Думаешь, так хорошо?
– Ты про цветы? Чудесно. Может, так их и оставим?
– Минуточку, – опять попросила она. – Папа, одну минуточку! – И она поменяла розу перед тарелкой Рассела на ту, что показалась ей попышнее.
– Тебе бы лучше пойти, – сказал отец, двигаясь к двери.
– Еще одну секундочку, пап. – Она тоскливо покачала головой. – Жаль, что мы не догадались взять напрокат серебро!
– С чего бы?
– Наши приборы истерлись. Еще секундочку, папа.
Она говорила, а сама суетливо хлопотала у стола, выбирая ножи и вилки с ложками, которые, по ее мнению, выглядели не настолько жалко, чтобы положить их у тарелки гостя взамен совсем старых.
– Вот! – наконец выдохнула девушка. – Теперь можно идти.
Но вдруг она застыла перед дверью и с сомнением оглянулась.
– Сейчас-то что?
– Розы. По-моему, зря я просто так их положила, надо было поставить в вазу с водой. Жарко, они и сейчас-то слегка завяли, а уж когда полежат на сухой скатерти… Надо бы их…
– Так, Элис, послушай-ка! – воспротивился отец, увидев, что она повернула обратно к столу. – Я вот возьму и все в печке спалю, если ты продолжишь…
– Ну ладно, – согласилась девушка. – Тем более ваза такая жуткая, с ней точно не станет лучше. Идем в гостиную. – Она взялась за дверную ручку, но не повернула ее. – Нет, пап. Мы пойдем не через эту дверь. Нельзя, чтобы все выглядело так, будто мы…
– Будто мы что?
– Забудь, – проговорила Элис. – Но пойдем по-другому.
– Вообще не вижу разницы, – проворчал мужчина, но все же последовал за дочерью через кухню и заднюю дверь на второй этаж. Элис замешкалась на верхней ступени лестницы, ведущей к прихожей, набрала в грудь воздуха и, к немалому удивлению отца, внезапно преобразилась.
До этого она ходила с опущенными плечами и смотрела вниз, но теперь откинула голову назад и распрямила плечи, ресницы распахнулись, глаза обрели блеск; все тело мгновенно наполнилось жизненной энергией, и Элис поплыла вниз по лестнице, напевая мотивчик и сопровождая его легкими движениями рук.
На пороге гостиной она вытянула вперед свои милые ладошки и порхнула к Расселу, не убирая их, пока ее пальцы не коснулись протянутых рук шагнувшего ей навстречу гостя.
– Какая я негодяйка! – воскликнула девушка. – Так долго не спускалась! И папа тоже… думаю, вы уже знакомы.
Отец подался вперед, собираясь пожать Расселу руку, но Элис неожиданно встала между мужчинами, и Рассел, чуть покраснев, был вынужден просто поклониться хозяину, тогда как сбитый с толку Адамс сунул руки в карманы и обратился к жене:
– Полагаю, ужин давно готов. Прошу всех к столу.
Однако миссис Адамс яростно замотала головой.
– Погоди! – зашептала она.
– Кого ждать-то? Уолтера, что ли?
– Нет, его не будет, – быстро ответила женщина и вновь замотала головой, предостерегая. – Тише ты!
– Что теперь-то? – пробормотал муж.
– Садись!
В полном недоумении Адамс послушно отправился в другой угол гостиной и сел в кресло-качалку, с кротким сомнением ожидая дальнейших событий.
Тем временем Элис затараторила:
– В этом опоздании нет моей вины. Стыдно признаться, но я осталась поторопить отца. Он неисправим – допоздна задерживается на этом своем жутком старом заводике, то есть жутком новом заводике. Надеюсь, вы не злитесь на нас за то, что мы заставляем вас ужинать в такую жарищу! Я сама просто задыхаюсь, так что, если хотите знать, не только вы страдаете. Почему нам всегда становится легче, когда мы узнаем, что кому-то рядом так же нехорошо? – И сразу добавила с веселым смешком: – Какие же мы глупые, да?
Тут в комнату вошла Гертруда с подносом. Шла она медленно, всем видом выражая негодование: юбку она так и не поправила, а ее челюсть по-прежнему методично двигалась, но это происходило скорее по привычке, потому что во рту ничего не было. Она остановилась перед Адамсом.
Он грустно поглядел на нее и спросил:
– Что от меня требуется?
Вместо ответа Гертруда равнодушно протянула ему поднос – мужчина продолжил недоумевать.
– Какого ч… – начал он, но тут поймал взгляд жены и, мгновенно сообразив, взял с подноса влажный, пластиковый сэндвич. – Пожалуй, попробую один, – произнес Адамс, но его лицо исказила гримаса отвращения, а рука дернулась положить закуску обратно.
Однако Гертруда уже успела отойти, и Адамс остался беспомощно сидеть с сэндвичем в руке. Он сделал еще одну попытку избавиться от него, когда Гертруда направилась обратно в столовую, но та в его сторону и не взглянула.
Элис была хорошей дочерью.
– Как вкусно, мамочка, – сказала она и повернулась к Расселу: – Зря вы не взяли, надо было попробовать. Жалко, конечно, что запить нечем, но…
Ее прервал второй выход Гертруды, объявившей, что «кушать подано», и исчезнувшей в столовой.
– Отлично! – сказал Адамс, с облегчением поднимаясь с качалки. – Это очень хорошо! Пойдемте, посмотрим, что там съедобного.
Когда компания встала и направилась к дверям, он наконец-то избавился от опостылевшего угощения, бросив его в незажженный камин.
Элис как раз оглянулась и увидела, что он сделал; по телу девушки пробежала дрожь. Но отец умоляюще посмотрел на нее, взглядом объясняя, что он по-настоящему старается, и она лучезарно улыбнулась ему, продолжая болтать с гостем.
Глава 22
Элис не переставала радостно щебетать и в столовой, хотя температура в комнате и горячий пар над тарелками супа окоротили бы любого менее решительного весельчака. Больше того, имелись иные – столь же неприятные, как жара – детали: увядающие розы навевали мысли не о красоте, а о бренности бытия, а испускаемый ими аромат вчистую проигрывал в соревновании с крепким амбре брюссельской капусты; у Адамса, сидящего на низком стуле во главе стола, никак не получалось пригладить вздыбленный холм накрахмаленной манишки, а Гертруда всем своим видом выражала откровенную враждебность к копушам, неспособным быстро съесть суп. Лишь миссис Адамс немного преуспела в его употреблении, остальные только притворялись, изредка пошевеливая ложками, будто и правда собирались что-то ими делать.
Задорная болтовня Элис мало кого интересовала,
