– Ари, прости, я вчера… встретил одного знакомого и… мы с ним выпили. И у меня разрядился телефон. Я не сразу это заметил. А когда добрался до зарядки, было уже поздно перезванивать.
Слова кончились, и я замолчал.
– Все? – уточнила она, буравя меня все тем же «эсэсовским» взглядом.
– Да.
– А я полночи не спала. Думала, где ты и что с тобой.
– Прости.
– Еще раз устроишь мне что-то подобное, мистер Хаген, и я тебя скалкой отоварю, – пообещала жена. – Не хватало еще мне в мужьях иностранного алкоголика.
Я послушно кивнул, хотя представления не имел, что такое «скалка», и смутно догадывался о значении слова «отоварить» в данном контексте. Но уточнять сейчас филологические нюансы было равносильно самоубийству.
– Чего притих? – сердито спросила Арита.
– Пытаюсь вспомнить, что такое «скалка», – честно признался я.
Взгляд Ариты потеплел, губы разошлись в улыбке, отчего на щеках появились ямочки. Ужасно люблю, когда она вот так улыбается.
– Ну и как на тебя злиться, Ни? – Голос ее на этот раз прозвучал мягко.
Повинуясь порыву, я наклонился и поцеловал жену. Она ответила долгим нежным поцелуем, закрепляя перемирие.
– Как ты на работу пойдешь? – Арита отстранилась от меня, в глазах ее плясали черти. – От тебя амбре, как от бочки с виски.
– Куплю мятную жвачку.
– Будешь пахнуть, как бочка виски с мятой. Лучше съешь горячего жирного супа и разгрызи пару кофейных зерен.
«О май гот, – подумал я. – Похоже, в этой стране рецепты лечения от похмелья вшиты в подкорку каждого человека при рождении и являются неотключаемой опцией».
Арита тем временем снова сурово сдвинула брови, но уже беззлобно, скорее шутливо.
– И следи за телефоном. В двадцать первом веке живем.
– Обещаю, – искренне ответил я.
* * *
До обеда я доработал с очень большим трудом. Нет, я выпил еще минералки с «алкозельцером», съел горячей жирной солянки (любопытно, что этим словом в России называют и тушеную капусту, и целую группу супов), вытребовал у официанта в кафе несколько кофейных зерен и сжевал их, замусорив себе желудок. Но амбре удалось заглушить, и мне даже стало легче. На какое-то время. Вот только время шло, рабочий завал, накопившийся за вчерашний день, медленно, но верно рассасывался, адреналин отпускал, а в голову все настырнее лезла мысль, что ощущение отступившего похмелья – иллюзия.
А еще подумалось, что прежде у меня никогда не было такой затяжной и беспощадной абстиненции. Видимо, старею.
Обедать я намеренно пошел в дорогой ресторан через две улицы от офиса, чтобы никто из коллег не попытался составить компанию. Надо было побыть одному. Спокойно поесть, посидеть в тишине и подумать о дне вчерашнем.
Бойся своих желаний! Кто это сказал? Не важно. Не успел я подумать о недавнем прошлом, как оно само нашло меня. То есть сперва зазвонил смартфон. Номер был незнакомый, и я ответил:
– Да.
– Узнаешь?
– Признаться, не очень.
Трубка неприятно хихикнула:
– Я тоже с утра никого не узнавал. Сейчас отпустило. Ты где?
Пытаясь понять, с кем говорю, я назвал ресторан.
– Ок, я как раз рядом, – отозвался голос из трубки и дал отбой.
А через несколько минут к моему столику подошел Валерий и без спроса, по-хозяйски уселся напротив.
– Привет, Нил, – как ни в чем не бывало поздоровался он и бросил официанту, отрезая мне возможность избавиться от его общества: – «Гиннесс» и фисташки.
– Честно говоря, я хотел побыть один, – попытался я. – Но раз уж ты здесь, может, расскажешь, что вчера было?
– Провалы? – наигранно бодро хохотнул Валерий. – Ты накернил одному товарищу, а потом…
– Что значит «накернил»? – перебил я, еще не успев осмыслить продолжение сказанного, а потом внутри похолодело: – Какому товарищу?..
– Не волнуйся, товарищ – не важный перец, все нормально… без последствий. Да не важно. Он неприятный дядька, так что в грызло заслужил. А потом прибежал Костя и вышвырнул тебя за неприличное поведение и меня за компанию. Кстати, по твоей милости я теперь на год лишен права приводить с собой в клуб друзей.
– Твои друзья должны быть мне благодарны.
Его нарочитая бодрость раздражала. Если отталкиваться от того, что я помнил, у Валерия не было ни единого повода для радости.
– А домой я как попал?
– На такси. Нил, старик, я же тебя до квартиры доволок. Неужели не помнишь?
Вот, значит, как: я ему чуть морду не набил, а он меня домой после этого оттаскивал.
Принесли заказ. Валерий хлебнул «гиннесса», бросил взгляд на мой суп и поморщился, как будто в кружке у него вместо пива был чистый лимонный сок.
– А ты чего? Бросай это дело. Подобное лечат подобным. Классик сказал. Девушка, еще два пива.
– Одно, – остановил я воодушевившуюся официантку. – Мне еще работать.
– Несите два, – ухмыльнулся Валерий убегающей официантке, – к нам сейчас женщина подойдет.
– Какая женщина? – не понял я.
– Светлана. – Ухмылка Валерия стала еще приторнее. – Ты ведь не против?
Суп буквально встал поперек горла, я закашлялся:
– С ума сошел? После вчерашнего…
– А что такого? Ты ей понравился.
От такой зашкаливающей бесцеремонности я снова ощутил желание двинуть ему в челюсть. Как вчера. Вот только сегодня я был трезвым.
– Я женат.
– И что? – наклонившись вперед, бешено зашептал Валерий. – Послушай, старик, это деловое знакомство. Или ты думаешь, она с тобой встречаться хочет? Ты ее заинтересовал не как мужчина. Для этого у нее есть я. Расслабься…
Я выдержал паузу и тихо сказал:
– Я не напрягаюсь.
* * *
Это не было правдой. Точнее, было неправдой, абсолютной и стопроцентной. Я напрягался. Я очень-очень напрягался. Я не знал, как себя вести, как действовать, что говорить – и так далее. После того, что произошло вчера, я вообще, черт побери, не понимал, во что вляпался и как теперь от этого очищаться.
С одной стороны, на одной, золотой чаше весов, была моя обычная, в общем-то счастливая, хотя и весьма нервная и напряженная в последнее время жизнь, была Арита, был наш будущий ребенок, была моя работа, хорошая, надежная, дающая уверенность в завтрашнем дне. А на другой чаше, черной, отлитой из ноздреватого чугуна, до вчерашнего дня долгое время ничего не было.
Она, эта чаша, опустела после того, как нам с Аритой удалось одолеть шайку – или по-русски будет правильнее банду? – из мрачного Новосибирска. Опустела – и довольно долго висела без дела, слегка покачиваясь, словно маятник на часах судьбы. И я уже начал надеяться, что все, она никогда не заполнится и уж тем более не перетянет золотую чашу, чашу счастья и благополучия.
И вдруг… У русских есть выражение, которое по смыслу трудно перевести на датский. Оно звучит следующим образом: «как гром среди ясного неба». Это не просто означает «внезапно», это очень точно передает те ощущения, которые испытывает человек, застигнутый буквально врасплох. Еще мгновение назад небо было ясным, и ничто не предвещало беды, но внезапно грянул гром, по земле наотмашь хлестнула молния, за ней другая, третья, и хлынул дождь, смывая прах и пепел тех, кого покарали небеса. Причем карают они, как правило, и за грехи, и за самонадеянность.
Появление в моей жизни, а точнее, в нашей с Аритой, потому что отдельно я себя уже не мыслил, Светланы и оказалось той бурей, что обрушилась вдруг, без подготовки и предупреждения. Чугунная чаша весов наполнилась и пошла вниз. И самое ужасное – в том, что это произошло, виноват был я сам, я и только я. Это я решил изобразить гребаного альтруиста и помочь фактически незнакомому человеку, влез в его жизнь, а в итоге «всего лишь» – и не в первый раз! – познал на практике верность библейской мудрости: «Благими намерениями вымощена дорога в ад».
Это я в самодовольствии своем решил, что могу отбивать хлеб у Норн[14] и менять судьбы людей. В мифах, которые почитали мои скандинавские предки, на людей, дерзнувших вмешаться в дела Норн, обрушивался гнев богов.
Теперь он обрушился на меня.
Все эти – и многие другие! – мысли промелькнули у меня в голове за те мгновения, что я осознавал слова своего незваного визави. Конечно, правильнее всего было бы немедленно встать и уйти. Уйти даже не по-английски, а попросту сбежать. После этого занести телефон Валерия в «черный список», не выходить на связь никаким образом и вообще – вычеркнуть его – и уж тем более Светлану! – из своей жизни. Вычеркнуть навсегда.
Собственно, весь сегодняшний ужасный, тяжелый, трудный, свинцово-неподъемный какой-то день в глубине души я надеялся, что больше никогда их не увижу: ни Валерия, ни тем паче Светлану. Но надежды юношей питают, а я давно уже взрослый мужчина, и весь мой накопленный за тридцать с лишним лет жизни опыт буквально вопиет о том, что надеяться на лучшее можно только в качестве некоего самовнушения – судьба все одно все сделает по-своему.
На ум мне тут же пришли слова Дмитрия, человека, безусловно, талантливого, хотя и подлого: «Человек предполагает, но Он обычно почему-то против». При слове «Он» Дмитрий обыкновенно возводил свои выразительные, персидские какие-то глаза кверху и складывал толстые руки с волосатыми пальцами, словно индус.
