рук. И поскольку они не взирают на ожидающее их, то пророческое слово справедливо оплакивает их, как бы уже действительно постигнутых бедствиями. Да услышат сие те, которые у себя в домах вместо Евангелия берегут гусли и лиры! Пророк взывает к ним, как уже к погибшим, по состраданию любви оплакивая их погибель.
158. Горе, – говорит он, – со гусльми, и свирельми, и тимпаны, и певницами вино пиющим.
А у тебя испещренная золотом и слоновой костью лира лежит на каком-то возвышенном жертвеннике, подобно какому-нибудь изваянию и идолу демонов. И еще бедная женщина, вместо того чтобы научиться, как владеть веретеном, по необходимости рабства, научена тобой протягивать руки к лире, для чего ты, может быть, платил за нее деньги, отдавал ее в наученье какой-нибудь другой женщине, которая сперва собственным телом своим служила всякому непотребству, а теперь для молодых дев стала наставницей в подобных делах. За нее в день Суда постигнет тебя сугубое бедствие, потому что и сам ты непотребствуешь и лукавыми наставлениями отвратил от Бога бедную душу.
Вот она предстает с лирой, налагает на нее персты, чтобы извлечь звуки; руки ее обнажены, лицо бесстыдно. К ней обращается все собрание пирующих, к ней несутся взоры всех, слух с безмолвием ловит звуки, шум утихает, смех умолкает, не слышно непотребных речей, которыми доселе старались превзойти друг друга, безмолвствуют все в доме, очарованные сладострастной игрой. Но умолкающий там не безмолвствует в церкви Божией, не умолкает оглашаемый словом евангельским. И не удивительно! Ибо враг, который там предписывает молчание, здесь подучает шуметь. Жалкое зрелище для очей целомудренных – женщина не за ткацким станком, но с лирой в руках, не собственным своим мужем знаемая, но видимая посторонними, сделавшаяся общим достоянием, поющая не псалом исповедания, но любодейные песни, не Богу молящаяся, но поспешающая в геенну, не в церковь Божию стремящаяся, но вместе с собой исторгающая из нее других! Шерсть ей ненавистна, сновать основу и повертывать утком [1389] она и не умеет, и не хочет. Проводя время с упившимися, она предается одинаковым с ними занятиям.
Искусства, необходимые для жизни, и искусства пустые
Подлинно ткут они паутинную ткань, как будто на какую основу, налагая свои руки на натянутые струны, и, часто туда и сюда снуя бряцалом, как ткацким челноком, не дают видеть и конца этой деятельности. Ибо в искусствах, необходимых для жизни, результат перед глазами, например, в столярном искусстве – скамья, в домостроительном – дом, в кораблестроительном – корабль, в ткацком – одежда, в кузнечном – меч. А в искусствах пустых, каковы искусства играть на гуслях или свирели или плясать, вместе с окончанием действия исчезает и самое произведение.[1390] И подлинно, по слову апостольскому, кончина сим погибель (Флп.3:19).
О сем распространился я по необходимости, имея в виду тех, которые, по чрезмерной преданности забавам, или постоянно, или во время, по их предположению, веселья, на браках и пиршествах употребляют при ужинах свирели, гусли и певницы, – распространился, чтобы вы, узнав, как слово Божие порицает занятия подобного рода, из страха угрожающих бедствий, по крайней мере впоследствии, худой навык жизни своей переменили на лучшее. А если смысл пророческих слов исследуем с другой точки зрения, то можно открыть нечто иное, полезное для душ наших.
Страсти опьяняют, как вино
159. Горе, – говорит пророк, – востающим заутра и сикер гонящим, то есть тем, которые, как скоро тьма неведения рассеяна для них введением богопознания, потому что взошло Солнце правды (Мал. 4:2), из беззаконников и безбожных, каковыми были прежде, переименованные богочестивыми и сопричтенные к Церкви Божией, до того преодолеваются плотскими страстями, что выступают из ума и падают, как омраченные от опьянения. И пророческое слово оплакивает участь подобных людей, то есть и после Божия научения предающихся упоению страстей. Ибо знает упивающихся нередко и без вина Тот, Кто говорит: Горе вам, пиянии без вина (Ис. 28:1). Ибо как вино, принятое внутрь сверх нужды или сверх сил пьющего, обыкновенно омрачает рассудок, так и страсть похотения, или печали, или гнева, овладев рассудком, одержимых ею делает лишенными ума. Посему жалки и троекратно жалки люди, которые не только в начале жизни погружены в упоение, но ждут вечера, то есть до заката жизни предаются страстям. Как в одном отношении утром называется то озарение, какое производится в сердцах знанием Бога, так в другом отношении – и то состояние, когда разум приходит в зрелость и мы начинаем жизнь разумную. В обоих случаях предшествовавшая жизнь есть тьма и ночь или потому, что не пришел еще в совершенство разум и душа погружена в неразумие, или потому, что разумение покрыто глубокой тьмою, по причине отчуждения от Бога.
160. Посему горе востающим заутра, то есть людям, которые едва отложили неразумие [1391] юности и вместо того, чтобы силой разума мужественно поборать страсти, низлагаются ими и гонятся за страстями, как бы за каким крепким напитком. Ибо весьма несчастны те, в которых при начале и конце жизни не прекращается подобное упоение. Между упивающимися – много разностей: одни тотчас с наступлением утра перестали предаваться пьянству, другие прекратили сие по прошествии некоторого времени, а иные надолго продлили свое опьянение. Посему прекрасно, тотчас по пробуждении, взыскать жизнь трезвенную и священную,[1392] чтобы, не пия ни вина, ни сикера (Втор. 29:6; Лк. 1:15), соделаться достойными вступить во Святая. Ибо написано: И рече Господь ко Аарону, глаголя: вина и сикера не пийте, ты и сынове твои с тобою, егда входите в скинию свидения (Лев. 10:8–9). Но поскольку трудно в естестве человеческом преуспеть в непогрешительности, то вторым называется – вскоре после утра востать от упоения.
У тех же, которые ввыкли в вино и ищут, где бывают пирове, мысль так занята сими разысканиями, что они не способны взирать на дела Господня и помышлять о делах руку Его. Опьянение их увеличивают еще гусли и певница – это изобретение Иувала, происходящего из рода Каинова. Ибо сказано: И взя себе Ламех две жены: имя единей Ада и имя вторей Селла. И роди Ада Иовила: сей бяше отец живущих в селениих скотопитателей. И имя брату его Иувал: сей бяше показавый певницу и гусли (Быт. 4:19–21). С такими гусльми и мусикиею знаком был Лаван, и с ними хотел он отпустить Иакова. И аще бы ми поведал еси, отпустил бых тя с веселием и с мусикиею, и тимпаны и гусльми (Быт. 31:27). Но патриарх избежал сего, как препятствия взирать на дела Господа и
