Владимир Топоров - Святость и святые в русской духовной культуре. Том 1.

— и здесь еще раз автор не удерживается от двойной на этот раз аналогии —

акы / соломонъ да[д]видова. иже домъ / Божіи великыи святыи его пре/мудрости созда [301] (191б–192а).

Этим ходом Иларион переносит слушающих его в сегодня, в Киев Георгия–Ярослава (о мотиве города говорилось выше) и даже конкретнее и точнее — в Десятинную церковь (ср. упоминание церкви Богородицы, 191б), к гробнице Владимира. Этот «выход» из текста вовне, в ситуацию hic et nunc (или, точнее, приспособление текста к тому, чтобы быть голосом этой ситуации), увенчан центральным и наиболее патетическим отрывком «Похвалы», уже давно привлекшим к себе внимание исследователей и высоко ценимым [302]. Выделенность этого отрывка подчеркивается и тем, что он, как установил Тарановский (1968:4), написан «молитвословным» стихом (или «кондакарным», согласно А. В. Позднееву), охватывающим довольно значительную часть текста «Похвалы» (1926–1936; 30 стихов в исчислении Тарановского):

Употребляемый в этом отрывке молитвословный стих, как известно, встречается в ряде молитв (в частности, и в «Отче наш») и славословий (например, «Радуйся») и непосредственно восходит к соответствующему византийскому стиху. Его определяющие особенности — свободный несиллабический характер [303], синтаксический параллелизм как общий принцип организации текста, наличие в начале стихов особых ритмических сигналов (прежде всего в виде императива и вокатива) и т. п. (см. Тарановский 1968:1–3).

Включение в СЗБ столь длинного стихотворного отрывка (ср. также «единъ святъ…», о чем см. выше) позволяет говорить об авторе как о поэте и допускать возможность наличия в этом же памятнике и других примеров употребления стиховых форм или, по меньшей мере, сильно ритмизованных стихообразных отрывков. Так, было предложено к числу таких примеров относить отрывки:

а также:

причем последний отрывок может трактоваться и иначе:

и т. п. и еще:

В основе отнесения этих отрывков к стихам лежит введенное Пиккио понятие «conceptual scansion», которое, однако, не предопределяет некоего единого способа чтения таких стихов, признаваемого «правильным». Вместе с тем, прибегая к этому принципу как к критерию, оказывается возможным истолкование и ряда других мест из СЗБ как стихообразующих. Интересно, что в этих случаях наблюдается отчетливое тяготение и к синтаксической правильности (иногда доводимой и до уровня лексических повторений, не говоря уж о воспроизведении серии одинаковых морфологических элементов). Ср., например:

(194а–194б)

или же:

и т. п. (184б)

или же:

и др. (187б).

Полный учет подобных мест и возможных их интерпретаций необходим для более точного и дифференцированного определения просодического уровня текста и соответствующих выводов о самой манере произнесения таких «стихообразных» мест СЗБ. Вместе с тем исследователя на этом пути подстерегает и несомненная опасность возможной переоценки степени «стихизации» текста. В известной мере речь идет о той же двусмысленной ситуации, с которой приходится иметь дело при изучении генезиса рифмы в ранне–средневековых текстах ряда европейских (включая и Византию) литератур. И в том и в другом случае местом генезиса являются фрагменты текста, оформленные как синтаксический параллелизм.

Обращение–призыв к князю Владимиру состоит из двух частей. Первая, представляющая собой самое значительное в СЗБ средоточие молитвословных стихов, уже в силу этого обстоятельства выделяется среди остальных частей текста и, в частности, противостоит второй части. Помимо этого, первая часть выделена и другими приметами, ср. два периферийно расположенных императива, как бы резюмирующих содержание отрывка («въстани… радуися»), и два одинаковых вокатива в тех же позициях («о честнаа главо»), восьмикратно употребляемое ты (Nom. Sg.), начиная с «ты правдою бе облеченъ…» и кончая «ты бе обидимы/имъ заступникъ…» (194а–194б), противопоставленное отсутствию ты до и после (есть однажды тобою) этого места. Вторая часть обращения–призыва, допускающая трактовку ее и как самостоятельного отрывка («предмолитва»), образует переход между первой частью и «Молитвой» (часть). Она объясняет, ради чего совершается этот призыв к Владимиру:

помолися о зе/мли своеи, и о людехъ… / да сохранить я въ мире. / и благоверiи… и да славится въ немъ / правовeріе. и да кленется / всяко еретичьство. и да съ/блюдеть а Господь Богъ от всякоа / рати и плененiа. от глада. / и всякоа скорби и сътужде/ніа. паче же помолися о сыне // твоемь. благовернемь ка/гане нашемь георгіи. въ / мирe и въ съдравіи. пучи/ну житіа прeплути. и въ пристанищи небеснааго заве/тріа пристати. невредно / корабль душевны и веру съ/храньшу. и съ богатествомъ / добрыими дeлы… (194б–195а).