* * *
Ей кто-то сказал, что теперь человек я женатый, —
Она на меня затаила неистовый гнев.
Сказала сестре, а потом и соседке сказала:
«Пусть в жены берет хоть десяток достойнейших дев!»
Потом обратилась к подругам, толпившимся рядом,
Заветное чувство в отчаянье скрыть не сумев:
«Что с сердцем моим? Трепещет, как будто чужое;
Я никну, слабею, могилы мне видится зев.
О страшная весть! Как будто в груди разгорелся
Костер, — и в золу обратит он меня, отгорев».
* * *
Своих и врагов я оплакал, сраженных войной.
Сказала она, повстречавшись недавно со мной:
«Что сталось с тобою, о Омар, ведь ты и худой и седой!»
«Я съеден тоской, оттого и седой и худой.
Я видел их гибель, с тех нор потерял я покой.
О, сколько достойных унес этот пагубный бой!
Почтеннейших старцев, что схожи с луной сединой!
Все родичи наши! По целой юдоли земной
Ты столь благородных не сыщешь, клянусь головой.
Послышатся ль вопли — на помощь поскачет любой
И первым для битвы наденет доспех боевой.
Кто в помыслах чпще, кто в мире щедрее мошной?
Кто делает благо, а зло обошел стороной?
Кому помогает, того ободрит похвалой;
Кого одаряет, потом не унизит хулой».
* * *
Лишь засидевшихся свалил полночный сон,
Ко мне приблизилось возлюбленной виденье.
Я в сумраке ночном приветствовал ее —
Она при свете дня скупа на посещенья.
Сказал: «О, почему тобой покинут ж
Дороже был тебе и слуха я и зренья!»
Ответила: «Клянусь, обетам я верна,—
Мне появиться днем мешают украшенья».
* * *
Красавицы прячут лицо от меня,
Красавицы видят, что я уже старый.
Бывало, глазели сквозь каждую щель,
Бежали за мной, как овечьи отары,
Когда же вблизи не случалось чужих,
Газельих очей расточали мне чары.
Что ж? Я — из знатнейших, которых нога
На темени тех, кем гордятся минбары.
* * *
Как излечишь того, кто скрывает, как тайну, недуг?
Ты — недуг мой и тайна, о Зайнаб, мой чудный вожатый.
Каждый скажет, увидев се: «Мне понятен твой жар,
Не гаси же огня, веселись и другую не сватай».
Мой недуг, мою страсть излечить уж не сможет никто,
Откажусь от врачей, не пойду к ним с доверьем и платой.
Ночь я с Зайнаб провел, и ту ночь не забуду, пока
Холм надгробный не станет для Омара вечной палатой.
Ожидал я, один, — и явилась мне Зайнаб луной,
Озарилась долина, и скрылся злодей соглядатай.
Я не мог домогаться запретных веселий, хотя,
Как чета новобрачных, мы были в одежде богатой.
Самых близких чета, мы греха не вкусили в ту ночь,
Пусть же злобой теперь захлебнется завистник проклятый!
* * *
О молния, со стороны Курейбы
Сверкнула ты над скопом облаков,
И тучи до земли сбежали стадом,
Как стадо верблюжат бежит на зов.
А были полосаты, черно-белы…
Вмиг под дождем размяк земли покров.
Она пришла — был срок менять кочевье,
На крюк разлуки счастлив был улов.
Газелья шея промелькнула в бусах
Кораллов алых, скатных жемчугов.
Лицо луной сияло безущербной,
Как финики, блестящ был ряд зубов.
* * *
Стеснилось сердце, и не сплю —
Как будто в первый раз люблю.
Смотрю я на зарниц игру,
И пламя льется по нутру.
О ночь! Уснул мой караван,
Мне одному покой не дан.
Все это, Хинд, твои дела,—
Что я разбит, сожжен дотла.
Дверь отворилась, и на миг
Мелькнул ее сиявший лик,
И рот с набором жемчугов,
Белей, чем лилии лугов.
Она, лишь тьма сменила свет,
Прислала добрый мне ответ:
От Хинд мне передали весть,
Что может ночь со мной провесть.
Нас укрывала досветла
Шатра полночного пола.
Уста, очищенные сном,
Дышали медом и вином,
И все мне чудилось, что пью,
Припав к прозрачному ручью.
* * *
Стойте, други, — хочу перед вами излить мою муку.
Нынче день расставанья — увидите нашу разлуку.
Не спешите же, дайте о всем рассказать, не таясь,
Сжальтесь — скорби в душе на весь век накопил я запас.
С караваном ушла, мне подбросила ворох страданья.
Не забыть, как она, в огорчении, после свиданья
Говорила служанке слова со слезой пополам:
«Знаешь ты человека, сейчас подходившего к нам?
Он в любви мне поклялся, да правду недорого ценит!
Ты сказала тогда: «Он тебе никогда не изменит!»
Говорила, не бросит, меня не покинет одну
И желанья мои все исполнит, едва намекну.
Если он совершил то, чего ожидать не могла ты,—
Вот Аллах! — он узнает, что значит дождаться расплаты!»
Все я слышал до слова — не знали, что рядом стою.
Словно угли горячие падали в душу мою.
Я коня повернул, замешал я приятеля в дело:
«Друг, она на меня или мимо меня поглядела?»
«На тебя!» И сказал я, желая его остеречь:
«К ней поди, но не верь ей, заране обдумывай речь».
Только тот подошел, заклинать она стала Аллахом:
«Чем-нибудь огорчи его, гневом помучай иль страхом!
Ты скажи вероломцу: такую беду испытав,
Сам не стал бы ты жить, сам бы кинулся в бездну стремглав!
Ей за верность в любви — ты добавь — полагается плата,
Год она прождала, целый год улетел без возврата».
Я сказал ей: «Коль любишь, мой грех позабудь и прости,
Хоть я сам за него извиненья не в силах найти».
И добавил: «В измене меня упрекаешь напрасно,
Никакая другая с тобою сравниться не властна!»
Нет, разлукою с ней я завистнику пищи не дам,
Что бы нудный советчик о нас ни твердил по углам.
Опостылели мне надоедных соседей уроки!
Уж меня от нее отвратили однажды попреки,
Клевете я доверился! Истинно кажется мне,
Что я был околдован и ей изменил, как во сне.
Не умен человек, если бросит он верного друга;
Вероломство его — ненавистникам злобным услуга.
А сегодня — ее ожидаю в ночи, без огня,—
Страшно, как бы враги не сгубили ее и меня.
* * *
Зажегся я любовью к Нум, едва увидел лик ее
В долине той, где на холмах Ватаир лепится и Нак.
Я ради родинки ее теперь верблюдицу свою
Гоню во всю верблюжью прыть, усталую, сквозь пыль и мрак,
Я из-за родинки ее уже в долине слезы лил,
Опережавшие меня, — и слез источник не иссяк.
Не мир, а родинка виной, что мне постыло все вокруг,
Что поселился я в земле, где не растет ни плод, ни злак.
Виною родинка, что мой перемежается недуг,
Уйду — вернусь, вернусь — уйду, неверен мой безумный шаг,
Виновна родинка, что мне потайным шепотом она
Навек в свой дом замкнула дверь, недружелюбную и так.
Вблизи святыни взор ее пронзил меня своим лучом,
Еще звучат в моих ушах посулы недоступных благ.
Я многих в жизни забывал, но мне до гроба не забыть,
Как Нум в Медине меж подруг условный подала мне знак.
* * *
Исчезни любовь на земле — и моя бы исчезла.
Но — видит Аллах! — исчезать не желает любовь.
Но если любви я лишусь с остальною вселенной,
На гибель свою, полюблю я, наверное, вновь.
Мне слушать отрадно тебя, хоть далеки от правды
Твои подозренья и хмуришь ты попусту бровь.
Услышу ли звук ее сладкого имени, други,
Всегда говорю себе: «Имя ее славословь!»
Увижу ль в толпе от любви потерявшего разум,
Во мне — говорю — безрассуднее бесится кровь.
Права ли она или нет? Буду ль ею отвергнут
Иль снова любим? Достоверный ответ приготовь.
* * *
