* * *
В кубок по уши влюбленный и коленопреклоненный,
Горлышко кувшин распялил, раб из глины обожженной!
И струна послала нынче флейте нежное посланье,
И они слились в едином развеселом колыханье.
Благородные особы нынче пьют, вину доверясь:
Трезвым быть в денек подобный — непростительная ересь!
Развлеките меня, ведь в жизни все — развлеченье, живем пока!
Жизнь, после которой приходит смерть, — отчаянно коротка.
Берите услады у времени, нам отпущенного взаймы,
Удары судьбы не медлят: пройдем и исчезнем мы.
Так дайте у этого мира мне взять все отрады его!
Когда я его покину, мне будет не до того.
* * *
Мою молодость отняло время, я теперь седой человек,
Юность лик от меня отвратила, я простился с нею навек.
Образумился я на диво после вешней былой суеты:
Стали помыслы благочестивы, целомудренны сны и мечты.
Приказав позабыть о кубке, запретил мне дурить имам,
И вино от меня вернулось к виночерпиям — просто срам!
Поневоле я стал воздержан, ведь имам этот между мной
И усладами краткой жизни нерушимою встал стеной!
* * *
Я наконец опомнился, но после каких безумств настали хлад и грусть.
Так не ищи любви на том погосте, куда я больше в жизни не вернусь!
Я нынче охладелый седоглавец, и юноши зовут меня: «Отец!» —
Мне нынче места нет в очах красавиц и в теплоте строптивых их сердец.
Я развлекаюсь, сам себе переча, почти лишен душевного огня.
Подумать только! Никакая встреча совсем уже не радует меня!
Я всеми позабыт в домах соседних — в своем привычном дружеском кругу,
Но, впрочем, есть веселый собеседник, на шалости его я разожгу!
Да есть еще хозяйка винной лавки, она исправно верует в Христа,
И постучался к ней, едва зарделась рассветная густая теплота.
Она услышала, кто к ней явился, узнала забулдыгу по шагам,
Того, которого не любят деньги, да и за что любить меня деньгам!
Потом она покинула лежанку, с кувшинов сбила хрупкую печать,—
Так сон дурной оставил христианку, ей веки перестал отягощать.
Ночь распустила крылья в блеске винном, вспорхнула, чтоб лететь в свои шатры,
Медь меж большой бутылью и кувшином был солнца луч припрятан до поры!
И вот хозяйка принесла мне в кубке такого золотистого вина,
Зрачки которого блестели, хрупки, ресницами не скрыты допьяна!
Вино хранилось бережно в подвале, и тень его гнала полдневный зной,
Когда чертоги дня торжествовали и душный день кипел голубизной.
Бутыль, увита в мягкость полотенец, стоит со сверстницами заодно,
А в ней, как созревающий младенец, крепчает вдохновенное вино.
Так будь подобен утреннему свету, и мрак гони, и пальцы растопырь,
Еще не пробужденный, не воспетый, дух винограда, мальчик-богатырь!
И подал мне мое вино с улыбкой, как чудо-ветвь сгибая тонкий стан,
Неумолимый виночерпий, гибкий и облаченный в шелковый кафтан.
И мускус цвел на лбу его широком, и виночерпий был, как солнце, юн,
А на виске его свернулся локон, как полукруг волшебной буквы «нун»!
* * *
Весна вселяет в нас безумий череду,
Но это лучшее из всех времен в году.
Отраду и любовь весна тебе дает,
Как бы в залог своих улыбчивых щедрот!
В проснувшемся лесу щебечет птичий хор,
На зелени лугов — веселых песен спор,
Лужаек островки расхохотались вдруг:
То благодатный дождь все оросил вокруг!
* * *
Загорится зорька пламенем-пожаром,
Выеду я утром на коне поджаром;
Выеду я утром по привольной сини,
На коне буланом с вызвездью на лбине.
Лихо мы скакали (спали звери в норах).
Нам земля раскрылась в лентах и узорах
И в цветах — незрячих и еще несмелых:
Вся в бутонах алых, желтых или белых!
Лепестки бутонов, нежные дремотно,
На уста похожи, сомкнутые плотно.
А иной — в соцветьях — распустился, зыбкий,
И глядит с опаской иль с полуулыбкой,
А пруды — прозрачны, луговины — немы,
И, дождем омыты, — блещут, как дирхемы!
И слезой, что чутко спит в глазу влюбленном,
Кажется нам солнце в воздухе зеленом.
А потом большими, жадными глотками
Мы вино хлебали, жаркое, как пламя.
Лишь взглянув на это дьявольское зелье,
Захмелеть возможно, начудить с похмелья!
Завертела дева смуглою ладошкой —
Взмыл в полет за дичью лунный сокол дошлый!
Заблистали перья, как кольчуги звенья,
А в очах вдруг вспыхнул светоч нетерпенья!
Клюв его кинжальный остротою страшен
И порою словно пурпуром окрашен.
Голова похожа на округлый камень,
И пестреет грудка буквами-значками,
Будто бы пергамент с тайною крамолой…
Ну, а хвост отточен, как палаш тяжелый.
Он подвижен злобно, как змея без кожи,
А кривые когти с письменами схожи.
Крыльев чернь, повыше рукавицы алой,
Оторочкой темной кажется, пожалуй…
* * *
Мы попали под дождь, утонули в пучине морской.
Нет, не я умолял, чтоб ниспослан был ливень такой!
Приближаясь к закату, взирая на нас из-за туч,
Солнце шлет нам последний, вечерний, болезненный луч,
Но не может прорвать облаков непроглядный свинец,
Как бессильный старик, что пошел с молодой под венец.
* * *
Платье желтое надела — и очаровала нас,
И пленила, покорила множество сердец и глаз,
Словно солнце на закате, волоча по нивам пряным
Драгоценные покровы, что окрашены шафраном!
* * *
Меня взволновала молния, блеснувшая в туче алой,
Когда закатное солнце посылало нам взгляд усталый.
Свет молнии то показывался, то шастал по дальним нивам,
Как будто скупец какой-то зажигает костер огнивом.
* * *
Красавице Хинд что-то не по душе густая моя седина:
Мою голову, как плотной чалмой, окутывает она.
О красавица Хинд, это вовсе не мне скоро так побелеть довелось,
Побелели пока лишь пряди одни, лишь пряди моих волос!
* * *
Любовь к тебе, о соседка, бессмысленною была,
От нее отвлекали другие помыслы и дела,—
И узнал я то, во что прежде молодой душой не проник,—
Поседел я, и седина мне подсказала, что я старик.
Созидающий замки зодчий, собирайся в далекий путь,
Человек, до богатств охочий, распроститься с ним не забудь!
* * *
Жил я в мире поневоле, будто кто меня заставил,
Я не прилагал стараний, ни хитрил и не лукавил.
Все изведав, знаю — нечем веселить мне сердце боле,
Жизнь — сосуд, где угнездились страсти, горести и боли!
Жизнь кляня, уйду однажды в царство вечного ночлега,
Не оставив ни отростка, ни ствола и ни побега!
* * *
О друг мой, разве не веришь ты, сколь чудесны мирские дела,
Зиждителю мира, его творцу — благодарность и похвала!
Та жизнь, которую вижу я, заставит влюбиться в смерть:
Завидна мне участь того, над кем уже помрачилась твердь!
Твердым-тверда глухая скала, и гладки ее края,
По которым скользит дождевая капель и ноженьки муравья,
Но и эта скала — в миг большой беды — не терпимей меня отнюдь.
Эти боли порой заставляют меня к пряной горечи рта прильнуть.
Ну так кто ж из объятий рока когда выходил невредим и дел,
Даже если он в жизни отрады знал и годами жизни владел!
Жизнь унизит его. Он, что был велик, униженье воспримет вдруг.
Поневоле меч власти придется ему уронить из безвольных рук.
Беспечный, в пучине невежества ты купаешься, душу губя,—
Так бойся судьбы — я вещаю тебе, предостерегаю тебя!
* * *
