Аль-Мухальхиль - Арабская поэзия средних веков

Загорится зорька пламенем-пожаром,
Выеду я утром на коне поджаром;

Выеду я утром по привольной сини,
На коне буланом с вызвездью на лбине.

Лихо мы скакали (спали звери в норах).
Нам земля раскрылась в лентах и узорах

И в цветах — незрячих и еще несмелых:
Вся в бутонах алых, желтых или белых!

Лепестки бутонов, нежные дремотно,
На уста похожи, сомкнутые плотно.

А иной — в соцветьях — распустился, зыбкий,
И глядит с опаской иль с полуулыбкой,

А пруды — прозрачны, луговины — немы,
И, дождем омыты, — блещут, как дирхемы!

И слезой, что чутко спит в глазу влюбленном,
Кажется нам солнце в воздухе зеленом.

А потом большими, жадными глотками
Мы вино хлебали, жаркое, как пламя.

Лишь взглянув на это дьявольское зелье,
Захмелеть возможно, начудить с похмелья!

Завертела дева смуглою ладошкой —
Взмыл в полет за дичью лунный сокол дошлый!

Заблистали перья, как кольчуги звенья,
А в очах вдруг вспыхнул светоч нетерпенья!

Клюв его кинжальный остротою страшен
И порою словно пурпуром окрашен.

Голова похожа на округлый камень,
И пестреет грудка буквами-значками,

Будто бы пергамент с тайною крамолой…
Ну, а хвост отточен, как палаш тяжелый.

Он подвижен злобно, как змея без кожи,
А кривые когти с письменами схожи.

Крыльев чернь, повыше рукавицы алой,
Оторочкой темной кажется, пожалуй…

Мы попали под дождь, утонули в пучине морской.
Нет, не я умолял, чтоб ниспослан был ливень такой!

Приближаясь к закату, взирая на нас из-за туч,
Солнце шлет нам последний, вечерний, болезненный луч,

Но не может прорвать облаков непроглядный свинец,
Как бессильный старик, что пошел с молодой под венец.

Платье желтое надела — и очаровала нас,
И пленила, покорила множество сердец и глаз,

Словно солнце на закате, волоча по нивам пряным
Драгоценные покровы, что окрашены шафраном!

Меня взволновала молния, блеснувшая в туче алой,
Когда закатное солнце посылало нам взгляд усталый.

Свет молнии то показывался, то шастал по дальним нивам,
Как будто скупец какой-то зажигает костер огнивом.

Красавице Хинд что-то не по душе густая моя седина:
Мою голову, как плотной чалмой, окутывает она.

О красавица Хинд, это вовсе не мне скоро так побелеть довелось,
Побелели пока лишь пряди одни, лишь пряди моих волос!

Любовь к тебе, о соседка, бессмысленною была,
От нее отвлекали другие помыслы и дела,—

И узнал я то, во что прежде молодой душой не проник,—
Поседел я, и седина мне подсказала, что я старик.

Созидающий замки зодчий, собирайся в далекий путь,
Человек, до богатств охочий, распроститься с ним не забудь!

Жил я в мире поневоле, будто кто меня заставил,
Я не прилагал стараний, ни хитрил и не лукавил.

Все изведав, знаю — нечем веселить мне сердце боле,
Жизнь — сосуд, где угнездились страсти, горести и боли!

Жизнь кляня, уйду однажды в царство вечного ночлега,
Не оставив ни отростка, ни ствола и ни побега!

О друг мой, разве не веришь ты, сколь чудесны мирские дела,
Зиждителю мира, его творцу — благодарность и похвала!

Та жизнь, которую вижу я, заставит влюбиться в смерть:
Завидна мне участь того, над кем уже помрачилась твердь!

Твердым-тверда глухая скала, и гладки ее края,
По которым скользит дождевая капель и ноженьки муравья,

Но и эта скала — в миг большой беды — не терпимей меня отнюдь.
Эти боли порой заставляют меня к пряной горечи рта прильнуть.

Ну так кто ж из объятий рока когда выходил невредим и дел,
Даже если он в жизни отрады знал и годами жизни владел!

Жизнь унизит его. Он, что был велик, униженье воспримет вдруг.
Поневоле меч власти придется ему уронить из безвольных рук.

Беспечный, в пучине невежества ты купаешься, душу губя,—
Так бойся судьбы — я вещаю тебе, предостерегаю тебя!

Одинокие люди в доме тоски, ваши кельи невысоки,
И друг с другом не общаетесь вы, хоть друг к другу вы так близки!

Будто глиняные печати вас запятнали силой огня,
И ничья рука не взломает их, вплоть до самого Судного дня!

Предоставь врага его судьбе, чье неотвратимо торжество,
И тебя от недруга спасут все превратности судьбы его.

Ежели ты обещанье дал, выполни его, пока не стар:
Ведь посулы лживые всегда умаляют сердца щедрый дар.

Щедрый человек живет в веках, мы щедроты судим по делам,
Ибо подвиг есть в его судьбе, и она — благодеянье нам!

Сердце, ты на седину не сетуй, в ней обман, задуманный хитро:
Ведь нельзя платить такой монетой, бесполезно это серебро!

Я седого не хочу рассвета, страшен мне его угрюмый шаг:
Нет ему привета, нет ответа, враг ты мне, хоть светоносный враг!

Младость предала меня до срока, пегой сделалась волос река,
Вороненка пестрая сорока прогнала с крутого чердака!

Часто случалось, что щедрые люди нищали
И перед ближними уничижались в печали.

Так завяжи кошелек и не ссужай разгильдяям:
Знай, чем просить у скупца, лучше прослыть скупердяем!

Обрадованному большой удачей
Медь горестей еще послужит сдачей.

Надменный с униженьем незнаком,
Но он к нему все ближе с каждым днем!

Для скупердяя щедрый — вора гаже,
Что удивительней, чем скупость даже!

Я думал, что судьба моя — блаженных развлечений шум,
Но убедился в том, что жизнь — чреда из горестей и дум.

Теперь я счастьем пренебрег и отодвинул винный чан,
Теперь без стрел оставил я любви пленительный колчан!

Спросил я душу: «Что? Настал твоих безумств последний миг?»
Она в ответ мне: «Да, ведь я вошла в познания тайник!»

Перемежая свет и тьму, я с каждым часом все больней,
Вселился в плоть мою недуг до самого скончанья дней.

На одр болезни брошен я, чего хотел завистник мой,—
Иссох я — и моя душа влекома замогильной тьмой!

Последний воздуха глоток я сделал — такова судьба.
Над телом горестным моим власть жизни призрачно слаба!

Я стойкостью внушил врагам, что я еще вполне здоров,—
Но знаю, сколько ран укрыл терпенья моего покров!