Сеньору Жоану Сабино дос Сантос Рамосу, в качестве ответа на его сонет
Сколь Рок ни алчен — есть и Року мера:
Ему Элмано лиру не вручит, —
Гомер почил, но слава не молчит,
Века нетленным сберегли Гомера.
Но слава — не пустая ли химера?
Порой меня берет в оковы стыд —
Какой мудрец поэту разъяснит:
Разумна ли в людскую память вера?
Колеблюсь, то ликуя, то скорбя,
Слабеет сердце, и певца дурачит,
Миражем славы бедный ум губя.
О, что же за концом пути маячит,
Элмано нежный? Мир земной тебя
Когда не воспоет, то пусть оплачет!
* * *
«Страшусь того, что станется поколе…»
Страшусь того, что станется поколе
Я буду жить в незнаемом краю:
Оберегать в душе любовь мою
Устанешь ты, и покоришься доле.
Страшусь, что красотою поневоле
Поблекнешь ты, — приметы узнаю
Того, как Гений Времени в бою
Сражает всех, влачащих дни в юдоли.
Страшусь — и если все-таки в борьбе
Повержен буду, Призраком низринут,
Блюдущим меру зла в моей судьбе —
То все же, если скорби в сердце хлынут,
Ты помяни меня, скажи себе:
«Он так любил меня — и мной покинут».
* * *
«Измученное сердце, ты под гнетом…»
Измученное сердце, ты под гнетом
Желания страдаешь тяжело,
Единое стремленье обрекло
Тебя на службу лишь своим заботам.
Истерзанное сердце, стань оплотом
Для мужества, — о, пусть бы ты смогло
В себе не холить зреющее зло,
Не цепенеть перед геройским взлетом!
Вздохни, сумевши страхи превозмочь,
Не обольщайся тишью и покоем,
Победный миг уверенно пророчь!
Боец, постыдна робость перед боем:
Прочь, опасенье, малодушье, прочь!
Ты все же гибнешь? Гибни, но героем.
* * *
«Холодный Разум, не гонись упрямо…»
Холодный Разум, не гонись упрямо
За мной, к благим поступкам не зови:
Чтоб отвратить меня от чар любви,
Нет у тебя ни власти, ни бальзама.
Когда срамишь — то защити от срама,
Коль вылечить не можешь — не трави,
Мое безумье — у меня в крови:
За мною, Разум, не гонись упрямо.
Ты над моей душой возвысить власть
Решил свою, — однако власть любая
Сулит мне только гибель и напасть.
Марилию от сердца отрубая,
Ты мнишь: я должен, злобствуя, проклясть,
А я взыскую — плакать, погибая.
* * *
«Пылать любовью к деве благонравной…»
Пылать любовью к деве благонравной,
О ней страдать во сне и наяву,
В полночный час просить о рандеву,
Грозя своей же гибелью бесславной;
Уговорив, за дверь походкой плавной
Скользнуть и скромно преклонить главу,
Обнять — и, доверяясь естеству,
Не торопясь, стремиться к цели главной;
Лобзать чело ее, весь нежный лик,
Касаться столь стыдливо сжатых губок,
Почуять жар, который в них проник,
В потемках слышать хруст крахмальных юбок
И понимать, что до блаженства — миг:
Ужели слаще есть на свете кубок?
* * *
«В твоих вуалях, Низа, мало проку…»
В твоих вуалях, Низа, мало проку,
В них прелестям скрываться ни к чему.
Легко возможно резвому уму
Представить все, что недоступно оку.
Напрасно скромность зрю в тебе жестоку:
Не спрячешь тело в платье, как в тюрьму.
Все, чем владеешь, мыслью обойму,
Не затевая лишнюю мороку.
Сокровища сурово притая,
Ты неприступна, — но таков обычай,
Что рвется страсть в сладчайшие края.
Возможно ли тиранствами приличий
Сокрыть красоты, если мысль моя
Их сделала давно своей добычей?
* * *
«Не сетуй, сердце, прекрати мытарства…»
Не сетуй, сердце, прекрати мытарства,
Пред злой печалью двери затвори:
Красой обращено ты в бунтари,
Краса да укротит твое бунтарство!
Как велико сего огня коварство, —
Страшись его, внимательней смотри…
О, как же душу гложет изнутри
Болезнь любви, от коей нет лекарства!
И я напрасно эти цепи рву,
Я обречен в борьбе на пораженье:
Одной тобой, Аналия, живу!
К тебе ль свое ослаблю притяженье,
Когда любая прелесть наяву
Дешевле, чем твоя — в воображенье!
* * *
«Любовь напастью обернулась ярой…»
Любовь напастью обернулась ярой;
Душа — с Аналией наедине;
Однако память угрожает мне,
Как жалкому рабу, постыдной карой.
Сладчайшего томленья тяжкой чарой
Терзаюсь я в далекой стороне, —
Когда бы ведать, что и ты — в огне,
И что ко мне пылаешь страстью старой!
Но знаю, знаю, все — наоборот;
Покуда я сошел с любовной сцены,
Другой украл дары твоих щедрот!
Сколь высоки у обольщений цены:
И мне в прозренье страшном предстает
Видение неведомой измены.
* * *
«Элмано, что ты делаешь? Постой…»
Элмано, что ты делаешь? Постой,
Жертрурией свой взор еще порадуй!
Иль ты за некой большею наградой
Стремишься в край чужой, необжитой?
Ты нравом — тигр, коль скоро красотой
Не обольщен, вернейшею привадой:
О, к тежуанке низойди с пощадой!
Элмано, что ты делаешь? Постой!
Твой путь, безумец, бури обозначат,
Ждет Адамастор, странников губя,
Эриннии, чудовища маячат.
Жертрурия прощается, любя…
Смотри, жестокий, как хариты плачут
В ее глазах, глядящих на тебя!
* * *
«Волна морская нас несет упруго…»
Волна морская нас несет упруго
Из пропасти под самый небосвод,
Покуда с Аквилоном бьется Нот,
И громом их борьбы полна округа;
Душа — во власти горького недуга:
Без промаха кинжал разлуки бьет, —
Так ястреб зорко цели свой налет —
И гибнет голубь, слабая пичуга;
В слепой любви, не ведая стыда,
Бросаю крик души неосторожно
В простор, где слиты небо и вода.
Но всякое желание — ничтожно.
Жертрурия, я все стерплю, когда
С тобою встреча все еще возможна.
* * *
«Отец, и Дух, и Сын, в одном — все трое…»
Отец, и Дух, и Сын, в одном — все трое,
Кем из безвидной тьмы сотворены
И злато Солнца, и сребро Луны,
И мир живой в его разумном строе;
Ты, зиждущий небесные устои,
Пред коим все в ничтожестве равны,
Ты, зрящий до последней глубины
Движенье мирозданья непростое;
Ты властен вызвать ураганный шквал,
Тайфун, исполненный великой яри —
И поразить его же наповал.
Творец — воистину спаситель твари,
Ты повелел — и шторм отбушевал:
Ты никого не предал адской каре.
* * *
«Над Мандови рыдал я, проклиная…»
Над Мандови рыдал я, проклиная
Судьбу, меня приведшую туда:
Певец Коринны в древние года
Томился так на берегу Дуная.
Но, вместе с клеветою возрастая,
За мною по пятам гналась беда:
Тайфуны и недобрая звезда
Забросили меня в моря Китая.
Меня язвила злобная змея,
Я разве что не рухнул на колени,
Гиганту Мыса противостоя,
Скитался в диких дебрях — тем не мене,
Сподоблюсь горшей доли, если я,
Жертрурия, узнаю об измене!
* * *
«Жертрурия, под властью волшебства…»
