Жан Мольер - Комедии

А я останусь здесь. Мне надоела брань
Старухи этой…

Тсс!.. Ну, сударь, повезло вам!
Услышала б она, каким ужасным словом
Назвали вы ее… Старуха? Никогда!
Она до тыщи лет все будет молода.

Из-за безделицы, а как раскипятилась!
Смотрите, до чего Тартюф попал к ней в милость!

К ней? А к хозяину? С ним свидитесь, тогда
Понятно будет вам, в ком главная беда.
Во время наших смут{67} ум проявил он здравый,
Стоял за короля. А нынче — боже правый!
Со дня, когда Тартюф пожаловал в наш дом,
Хозяин не в себе, помешан он на нем.
Поверьте, носится он с этим пустосвятом,
Как курица с яйцом. Его зовет он братом,
И братца любит он — на грош вам не прилгну —
Сильней в сто раз, чем мать, дочь, сына и жену.
Его наперсником стал этот проходимец.
Такими окружен заботами любимец,
Каких любимая желать бы не могла.
За трапезой всегда он во главе стола;
Он ест за шестерых, а мой хозяин тает
И лучшие куски к нему пододвигает.
Тартюф рыгнет, а он: «Во здравье, милый брат!»
Тартюф — его кумир. Всеведущ он и свят.
Что он ни натворит — он «совершил деянье»,
Что ни сморозит он — «изрек он прорицанье».
Ну а Тартюф хитер, и просто мастерски
Оргону нашему втирает он очки.
Нас всех зажал в кулак пройдоха этот лживый,
Он сделал ханжество источником наживы.
Да не один Тартюф — его прохвост лакей
И то повадился учить меня, ей-ей:
Сует повсюду нос — ну чуть не под подушки —
И ополчается на ленты и на мушки.
Увидел в псалтыре платочек кружевной,
Так разорвал в клочки, — вот пакостник какой!
И обвинил меня в кощунстве безобразном:
Святыню, мол, грязню я дьявольским соблазном.

Вы с нами не пошли за ней, и благо вам:
Здесь было горячо, а что творилось там!..
Но прибыл мой супруг. Мать, к счастью, он не встретил.
Пройду к себе, пока меня он не заметил,
И буду ждать его.

А я тут подожду.
С ним поздороваюсь и тотчас же уйду.

Поговорите с ним о свадьбе Марианы.
Боюсь, не по нутру Тартюфу наши планы:
Уж, верно, неспроста так медлит мой отец.
А речь — о счастии для четырех сердец:
Коль будет отдана моя сестра Валеру,
То за его сестру я, по его примеру,
Посватаюсь…

Идет!..

Вам лучше помолчать.

А, шурин, здравствуйте!

С приездом, милый зять!
Сейчас приятного, поди, в деревне мало?

Дорина!..

Милый брат! Позвольте мне сначала
Порасспросить, что здесь случилось без меня.
Ведь был в отсутствии я, шутка ли, два дня!

Дорина! Расскажи о новостях мне вкратце.
Что вы тут делали? Здоровы ль домочадцы?

Да вот у госпожи позавчерашний день
Вдруг приключился жар и страшная мигрень.

А как Тартюф?

Тартюф? По милости господней
Еще стал здоровей, румяней и дородней.

Бедняга!

Так у ней болела голова,
Что госпожа была под вечер чуть жива.
Хоть вышла к ужину, но вовсе есть не стала.

А как Тартюф?

Тартюф? Наелся до отвала.
С благоговением окинув взором стол,
Двух жареных цыплят и окорок уплел.

Бедняга!

Госпожа страдала все жесточе
И не сомкнула глаз в течение всей ночи:
То жар ее томит, а то озноб трясет.
И я с ней маялась всю ночку напролет.

А как Тартюф?

Тартюф? С трудом прикончив ужин,
Решил он, что покой его утробе нужен.
От всяческих земных тревог себя храня,
В постели пуховой храпел до бела дня.

Бедняга!

Госпожа, вняв общим настояньям,
Позволила лечить себя кровопусканьем,
И бодрость прежняя к ней возвратилась вновь.

А как Тартюф?

Тартюф? Когда пускали кровь
(Ей, сударь, не ему), не двинул даже бровью.
 Желая возместить ущерб ее здоровью,
За завтраком хватил винца — стаканов пять.

Бедняга!

И теперь тут снова тишь да гладь…
Но вашей поспешу я доложить супруге,
Как огорчила вас весть о ее недуге.

Она же вам в лицо смеялась, милый брат!
И пусть мои слова вас даже прогневят,
Но с вами все-таки лукавить я не буду:
Нельзя не осудить столь странную причуду.
Как этот человек забрал над вами власть?
И можно ль под его влиянье так подпасть,
Чтобы забыть про всех? Я понимал, когда вы
Кров дали бедняку, но…

Шурин! Вы не правы.
Ведь вы его еще не знаете совсем.

Не знаю? Может быть. Но видел. А меж тем
В подобных случаях я доверяюсь глазу.

Лишь познакомитесь получше с ним — и сразу
Его приверженцем вы станете навек.
Вот человек! Он… Он… Ну, словом, че-ло-век!
Я счастлив! Мне внушил глагол его могучий,
Что мир является большой навозной кучей.
Сколь утешительна мне эта мысль, мой брат!
Ведь если наша жизнь — лишь гноище и смрад,
То можно ль дорожить хоть чем-нибудь на свете?
Теперь пускай умрут и мать моя, и дети,
Пускай похороню и брата и жену —
Уж я, поверьте мне, и глазом не моргну.

Да… Это чувство впрямь на редкость человечно.

Я повстречался с ним — и возлюбил навечно…
Он в церкви каждый день молился близ меня,
В порыве набожном колени преклоня.
Он привлекал к себе всеобщее вниманье:
То излетали вдруг из уст его стенанья,
То руки к небесам он воздымал в слезах,
А то подолгу ниц лежал, лобзая прах;
Когда ж я выходил, бежал он по проходу,
Чтобы в притворе мне подать святую воду.
Я выспросил его слугу (ему во всем
Хозяин — образец); он мне признался в том,
Что бедствуют они: нет средств на пропитанье.
Тартюфу предложил я вспомоществованье,
Однако он пенял на щедрость лепт моих:
Не стоит, дескать, он благодеяний сих;
И, в скромности своей довольствуясь немногим,
Излишек отдавал он сирым и убогим.
Вняв небесам, приют я предложил ему,
И счастье с той поры царит в моем дому.
Тартюф во все дела со мной вникает вместе,
Стоит на страже он моей семейной чести:
Ревнивей он, чем я. Чуть кто к моей жене
С любезностями — он тотчас доносит мне.
Как добродетелен! Какого полн смиренья!
Себе же самому вменяет в преступленье
Ничтожнейший пустяк, безделку, чепуху.
Вот — за молитвою поймал на днях блоху,
Так небу приносил потом он покаянье,
Что раздавил ее без чувства состраданья{68}.