Виргилия
И я, сына родившая тебеИ этим давшая продленье роду.
Маленький Марций
А я не лягу трупом – убегуИ спрячусь, вырасту и драться буду.
Кориолан
Нельзя детей и женщин видеть лица –И не обабиться, не размягчиться.Я слишком долго слушал вас.
Встает.
Волумния
Ну нет,Не уходи. Когда бы просьба нашаБыла для вольсков пагубна, тогдаТебе грозила бы она бесчестьем.Но мы ведь молим о почетном мире –Чтобы гордились вольски милосердьем,А римляне, принявшие его,В один бы голос с вольсками вскричали:«Благословен будь, миротворец наш!»Великий сын мой, знаешь ты и сам ведь:Сомнителен исход любой войны,Но несомненно, что, занявши Рим,В награду обретешь ты злое имя,Всепроклинаемое. На скрижаляхЗапишется: «Хоть этот человекБыл благороден, но своим последнимДеянием перечеркнул он всеИ погубил отчизну, и оставилПремерзостную память о себе».Что ж ты молчишь? Ведь ты всегда старалсяВеликодушью подражать богов:Вспороть громами щеки небосвода –И стихнуть, расколов всего лишь дуб.Ну, сам скажи ты – разве же достойноЗлопамятным быть? Дочка, не молчи.Слезами не проймешь. Внук, помоги нам.Твой голосок скорее может тронуть,Чем наши доводы. Нет никого,Кто так обязан матери, как сын мой.И вот – срамлюсь, как нищенка молю,В колодки взятая, а он ни звука.Ты в жизни не уважил никогдаРодную мать. Я, бедная наседка,Клохтаньем подымала на войнуТебя, мою единую отраду,И победителем домой ждала,Венчанным славой. Если моя просьбаНеправедна, гони меня в пинки.Но если я права, тогда бесчестенВыходишь ты, и покарают богиТебя за непочтение ко мне.Спиною повернулся… На колени,Все трое! Устыдится пусть гордец,Нас не жалеющий! Все на колени!Вот. Кончено. Сейчас вернемся в Рим,Чтоб умереть там рядом с земляками…Да ты взгляни на нас! На малыша,Что с нами заодно пал на колениИ тянет руки, хоть еще не можетИ выразить словами – но мольбаЕго сильней всего на свете… Хватит.Идем. Не мой он сын. Не твой он муж.Он – вольск, и на него случайным сходствомПохож малыш наш. Прогони же нас.А я уж помолчу. Когда огнемРим полыхнет, тогда скажу я слово.
Кориолан берет ее за руку, молча держит.
Кориолан
О мама, мама! Что творишь со мной?Смотри! Раскрылось небо удивленно,И, глядя вниз, на наши чудеса,Смеются боги. Принесла ты РимуСчастливую победу. Но меня,Но сына твоего – пойми! поверь! –Поставила под тяжкую угрозу,А может, смерти обрекла. Но пусть.Войну продолжить не могу, Авфидий,Но мир я выгоднейший заключу.Скажи ты мне, Авфидий, друг мой добрый,Ну разве, будь на месте ты моем,Не внял бы матери? Не уступил бы?
Авфидий
Я тронут был мольбой.
Кориолан
Еще б не тронут.Из глаз не так-то просто из моихВыжать слезу. Но помоги составитьУсловья мира… Не вернусь я в Рим.С тобой уйду я, к вольскам. И прошуТвоей поддержки… О жена! О мама!
Авфидий
(в сторону)
Отлично! Милосердие твоеВ раздоре с честью. Это вознесетМеня к вершине снова.
Кориолан
(Волумнии)
…Да, немедля.Но прежде вместе выпьем мировую.Не на словах лишь заключится мир.Условия ты повезешь отсюда,Скрепленные печатью. Ну, входите ж.Вам, трем спасительницам, должен РимВоздвигнуть храм святой. Такого мираСоюзное все войско, все мечиИталии добиться не смогли бы.
Уходят.
Сцена 4
Улица в Риме. Входят Менений и Сициний.
Менений. Видишь ты на Капитолии вон тот угловой камень здания сената?
Сициний. Вижу. А что?
Менений. Если мизинцем сдвинешь этот камень, тогда есть надежда, что этим римлянкам – то бишь, матушке его – удастся умолить сына. Надежды ни малейшей, говорю тебе. Мы обречены; все пойдем под нож.
Сициний. Но возможно ли, чтобы в столь короткое время изменился весь человек?
Менений. Меж гусеницею и мотыльком есть разница; однако мотылек был прежде гусеницей. Этот Марций из человека стал драконом. Он уже не ползучая тварь, он сделался крылат.
Сициний. Он сильно любил свою мать.
Менений. Меня тоже. А теперь позабыл ее начисто, как восьмигодовалый конь свою матку. Жесткость его лица способна уксусно окислить спелый виноград. Поступь у него, как у таранной башни, и земля под ним гнется. Взгляд его пробивает броню, голос звучит колоколом погребальным, рычанье его рушит стены. Он восседает, как статуя Александра Великого. Он еще и очередного веленья не кончил, а оно уж исполнено. Чтобы стать богом, не хватает ему лишь бессмертия и престола небесного.
Сициний. И милосердия, если ты верно описал Марция.
Менений. Я его обрисовал, как есть. Увидишь, матушка ни с чем вернется. От него милосердия ждать, что молока от козла – верней, от свирепого тигра. Наш бедный город в этом убедится – и все из-за тебя.
Сициний. Оборони нас боги!
Менений. Нет уж, боги нас оборонять не станут. Изгнав Кориолана, мы тем самым отступились от богов. И теперь, когда он явится по нашу душу, боги отступятся от нас.
