Жан Мольер - Комедии

Я в заблуждении.

Ужель она, ответь,
Дала тебе права надежду возыметь?

О нет, отвергнут я!

Прошу, ответь без шуток!

Я вижу лишь отпор.

Довольно прибауток!
На что надеешься? О чем твои мечты?

Увы! Несчастен я, зато счастливец — ты.
Моя особа здесь ужасно неприятна,
И я на этих днях повешусь, вероятно.

Чтоб кончить миром нам, маркиз любезный мой,
Давай-ка мы в одном условимся с тобой:
Кто доказательство вернее дать сумеет,
Что благосклонностью красавицы владеет,
Тому уступит тот, кто будет побежден,
И от соперника его избавит он.

Черт побери меня, маркиз, твой план прекрасен!
Идет! Я на него от всей души согласен.
Но тсс!..

Вы здесь еще?

Любовь — тюремщик наш.

Я слышала, внизу подъехал экипаж.
Вы не видали — кто?

Нет-нет!

К вам Арсиноя.

Как! Эта женщина?.. Вот, право, нет покоя!

С ней барышня внизу. Прикажете принять?

Что только нужно ей? Я не могу понять.

Надеется она иметь на вас влиянье
Своею скромностью…

Чистейшее кривлянье!
В душе таит она желание одно —
Кого-нибудь поймать. Да это мудрено!
Чужих поклонников считать ей нестерпимо;
Как ни старается, а все проходят мимо.
Вот почему она, в стараньях не успев,
На «наш порочный век» свой изливает гнев
И добродетели стремится скрыть покровом,
Как в одиночестве ей тяжело суровом,
И, жалких прелестей своих спасая честь,
В чем ей отказано — грехом стремится счесть.
Однако был бы ей поклонник очень к месту,
Ведь слабость, бедная, давно таит к Альцесту!
Не может мне она простить любви его,
Приписывает мне хищенье, воровство.
В ней на меня кипят и ревность и досада,
Едва скрывает их, им дать бы волю рада.
Нет ничего глупей! Я искренне скажу,
Что просто не терплю я дерзкую ханжу
И…

Ах, какой сюрприз! Какими вы судьбами?
Ах, ах! Как жаждала я повидаться с вами!

Сказать вам многое давно хотелось мне…

Как рада с вами я побыть наедине!

По правде, их уход пришелся очень впору —
Так нашему мешать не будут разговору.

Присядьте!

Дружбы долг — касаться тех вещей,
Что в жизни нам всего значительней, важней…
Со мной согласны вы, сударыня? Но что же
Благопристойности и чести нам дороже?
Вот почему от вас я правды не таю
И дружбу выказать решила вам мою.
Вчера пришлось мне быть в кругу довольно тесном
И добродетелью особенно известном.
Там речь зашла о вас, и скрыть я не могу,
Что порицали вас в почтенном том кругу.
Толпа вздыхателей, поклонников… и слухи,
Что к их моленьям вы не остаетесь глухи.
Суровых критиков над вами без числа,
И строже судят вас, чем я снести могла.
Вы понимаете, огорчена сердечно,
Я извиняла вас от всей души, конечно;
Я сразу под свою защиту вас взяла,
Ручалась я за вас, что нет в вас тени зла.
Но все ж, вы знаете, есть в жизни положенья,
Которым не найти, как хочешь, извиненья,
И согласиться я — увы! — была должна,
Что в светских россказнях и ваша есть вина,
Что нечто дерзкое есть в поведенье этом:
Уж слишком мало вы считаетесь со светом;
Легко б вы изменить могли привычки те,
Что пищу подают подобной клевете.
Меня не проняли все эти уверенья —
Храни меня господь от тени подозренья!
Но думать принято: «Нет дыма без огня»,
И, право, лучше жить, приличия храня.
Сударыня! Ваш ум порукою мне в этом:
Не оскорбитесь вы моим благим советом
И мне, надеюсь я, поверите, что он
Движением души из дружбы к вам внушен.

Моя признательность, сударыня, безмерна,
Совет ваш дорог мне, вы рассудили верно;
Не только за него сердиться не хочу,
Но вам от всей души я тем же отплачу.
Вы рассказали мне, Вооружась любовью,
Как пищу я даю нелепому злословью;
Я с вас возьму пример — без лести я сейчас
Вам все перескажу, что говорят про вас.
Недавно в обществе одном была я тоже;
Людей не знаю я к вопросам чести строже!
О добродетели заговорили вдруг,
И речь немедленно зашла о вас, мой друг.
Но неприступный вид и гордое смиренье
Ни в ком не вызвали — представьте! — одобренья.
Вид вашей строгости, немного напускной,
И речи, полные морали прописной,
И мины ужаса от пустяка любого,
Где ваша чистота завидеть грех готова,
Пренебрежение ко всем, ко всем кругом,
Зато уверенность в достоинстве своем,
Тон проповедницы и строгость осужденья
К невиннейшим вещам без тени снисхожденья —
Все, вместе взятое, судил согласный хор.
Не скрою — вот каков был общий приговор:
«К чему вид набожный и скромный Арсиное,
Коль скоро с ним вразрез идет все остальное?
В молитве нет ее усердней и верней,
Зато прислугу бьет, не платит денег ей.
Нет в церкви ревностней ее святого пыла,
А тут же сыплются с лица у ней белила.
Завесить наготу стремится на холсте,
А чересчур склонна к реальной наготе!»
Я против всех взяла вас под защиту смело,
Что это клевета — уверить я хотела,
Но уступить пришлось, верх взяло большинство,
И вот их мнение, не скрою я его:
Что лучше б меньше вы другими занимались
И больше за собой вы наблюдать старались;
Что раньше о себе отчет должны мы дать,
Чем торопиться так всех близких осуждать;
Что наша жизнь должна вполне быть без упрека,
Коль исправлять людей хотим мы от порока, —
Не лучше ль этот труд другим предоставлять,
Кому его небес вручила благодать?
Сударыня! Ваш ум порукою мне в этом:
Не оскорбитесь вы моим благим советом
И мне, надеюсь я, поверите, что он
Движением души из дружбы к вам внушен.

Хоть мы и платимся за добрые движенья,
Не ожидала я такого возраженья.
Теперь уже во мне сомненья больше нет,
Что больно вас задел мой искренний совет.

О нет, сударыня! Я нахожу, напротив,
Что, к простоте такой друг друга приохотив,
К взаимной пользе мы могли бы все идти:
С самовлюбленностью жестокий бой вести.
Когда угодно вам, то будемте друг другу
Всегда оказывать подобную услугу
И будем повторять дословно, без прикрас
Вы — сплетни обо мне, я — россказни о вас.