рассказ об этой башне.
Оказывается, года за четыре до революции один богатый человек, крупный коммерсант, выстроил эту башню на своем участке земли без всякой видимой надобности — просто так, глядеть на море.
Это был чрезвычайно богатый человек, человек, прославившийся в свое время кутежами, развратом и швырянием денег.
К 40 годам он, однако, пресытился своей богатой жизнью. Он все испытал. И, кажется, ничего не осталось такого, чего он не видал.
Его богатство давало ему обеспеченную жизнь. Он ездил за границу, в Египет и в Америку. Но с каждым годом желаний у него становилось все меньше и меньше.
И наконец у него не оказалось никаких стремлений даже самых элементарных.
Ему ничего не хотелось. Никаких желаний не было. И он впал в жесточайшую меланхолию.
Он купил под Одессой дом и землю и приехал сюда, чтобы пожить у моря — отдохнуть. Но отдых не удавался. Пресыщение было столь велико, что даже отдых был ему в тягость.
Он попробовал было заняться благотворительностью, но это оказалось скучным и неинтересным.
Наконец кто-то из знакомых посоветовал ему построить новый дом. Дома он строить не стал, но решил построить высоченную башню, с которой можно было бы любоваться морем.
Почти год он затратил на это дело. Почти год он работал, хлопотал, заказывал, горячился, спорил. Жизнь была заполнена. Снова он чувствовал себя хорошо и радостно. Меланхолия исчезла.
Но вот наконец башня была готова.
На другой день, после того как все мелочи были закончены, Ковалевский бросился вниз с верхнего этажа башни. Он разбился насмерть.
Эта замечательная история необычайно характерна. Она чрезвычайно обнажает, так сказать, механику движения. Создав искусственным образом цель и достигнув ее, человек покончил с собой.
Мне вспоминается письмо Л. Н. Толстого к Фету[617].
Фет строил дом в своей усадьбе. И Л. Н. Толстой давал ему советы. Один из советов цитирую по памяти:
«Стройте подольше, дорогой Фет, иначе опять может напасть на вас хандра».
Искусственные устремления создавал себе также Гоголь. Всякий раз, долго оставаясь на одном месте, он впадал в меланхолию. Ему необходимо было какое-то устремление, для того чтобы организм его работал более сносно. Он время от времени устраивал путешествия, говоря, что только в дороге он чувствует себя хорошо. Часто он устраивал эти путешествия без всякой надобности.
Анненков[618] писал об одном таком путешествии Гоголя: «Эта поездка принадлежала к числу тех прогулок, какие Гоголь предпринимал иногда без всякой определенной цели, а единственно по благотворному действию, которое производила на Гоголя его дорога».
Гоголь писал на протяжении всей своей жизни:
«Дорога — мое единственное лекарство… Только в дороге я чувствую себя хорошо… Все сюжеты почти я обделываю в дороге… Дорога сделала со мной чудо — свежесть и бодрость взялась такая, какой я никогда не чувствовал…»
Конечно, благодетельное влияние дороги можно отчасти приписать психическому воздействию, но вместе с тем устремление, временная цель и достижение этой цели всякий раз почти действовали на здоровье благотворно. Гоголь прибегал к этому всякий раз, когда, истощившись в работе и потеряв возможность работать, чувствовал упадок, пустоту и бесцельность существования.
Дорога была для него лекарством, когда разрушение не было слишком велико.
Кстати, говоря о Гоголе (см.комментарий II), мы сообщили, что Гоголь, по-видимому, ничего не понимал в своем теле и всецело полагался на минеральные воды, от которых он ожидал исцеления.
Справедливость требует отметить, что в последние два года Гоголь стал приближаться к верному пути. Однако это было слишком поздно.
Как известно, на свое тело Гоголь почти не обращал внимания — он не занимался никаким спортом и даже не любил этого.
Но года за два до смерти он начал заниматься физической культурой.
Данилевский пишет:
«Он катался на плоту, работал в саду, говоря, что телесное утомление, „рукопашная“ работа на вольном воздухе освежает его и дает силу писательским занятиям».
Арнольди (тоже о двух последних годах Гоголя) пишет:
«Купаясь, он делал разные гимнастические упражнения, находя это здоровым».
Однако все остальное самолечение Гоголя было крайне неправильным и вредным.
Например (по словам Шевырева[619]), Гоголь каждое утро лечился, обертываясь в мокрую простыню.
Нет сомнения, что это не приносило хорошего результата. Напротив, в таком состоянии нервного возбуждения и крайнего нервного истощения, в каком бывал Гоголь, такое лечение было попросту ужасным. Холодная мокрая простыня чрезвычайно повышала нервное возбуждение, в то время как его надо было погасить.
Это создавало картину искусственного возбуждения, которое сменялось еще большим упадком, чем было. Кроме того, это создавало упорные бессонницы и неврастеническое перераздражение мозга. Холодная вода пригодна не для всякого неврастеника. Для Гоголя же это было почти смертельно.
Такой, казалось бы, пустяк, быть может, и был одной из главных причин постоянных недомоганий, а впоследствии, как результат этих недомоганий, — душевной болезни и ранней смерти Гоголя.
Вот, так сказать, вред от неумелого самолечения. Впрочем, этот совет был дан Гоголю врачом за границей. Однако, быть может, в то время этот совет был и правилен.
Вот еще пример самолечения:
«Перед обедом Гоголь пил воду, которая, как он говорил, придавала деятельность желудку. Для возбуждения аппетита он ел с перцем».
Это было тоже ошибочным. Вода перед обедом, напротив, понижала деятельность желудка — она разжижала желудочный сок, и пищеварение благодаря этому было менее энергичным, чем могло быть.
Вообще все самолечение Гоголя, даже если оно было правильным, затеяно было, пожалуй, слишком поздно. Разрушение было велико — мозг был в полупарализованном состоянии.
Вот как описывал походку Гоголя один из его современников (Михольский):
«Он странно передвигал ноги — с каким-то едва уловимым оттенком паралича».
Это очень ценное наблюдение было сделано в мае 1848 года (за четыре года до смерти), когда Гоголь был в Киеве у попечителя учебного округа. Это наблюдение еще раз подчеркивает правильность нашего соображения — все дело заключалось в истощенном, полупарализованном мозгу.
Однако мы остережемся сказать, что это истощение произошло в силу анатомических изменений мозга.
Быть может, в основе этого была всего лишь функциональная неправильная заторможенность, которая превратилась в стойкую привычку.
А если это так, то излечение было возможно, хотя трудности были бы необычайно велики.
Высокая основная цель, к которой стремился Гоголь — закончить «Мертвые души», — давала ему силы. И когда Гоголь сжег «Мертвые души», он тем самым уничтожил свою цель и этим уничтожил свою жизнь.
XVII
Здесь мы хотим снова затронуть вопрос о переключении «низменных» процессов на творчество.
Несколько писем, которые я получил после напечатания первой части
