была магазинная воровка, и в это время она меня сильно выручила своим международным делом.
Она ходила по магазинам и воровала материи. Она чудно одевалась, была очень красивая собой, и ей никто не решался ничего сказать, даже если видели что-нибудь похожее. Она была удивительно красивая — трудно даже описать — что ротик, что глазки, что ножки.
На нее турки глядели и говорили: «О!»
Но вскоре приехали в Константинополь наши ребята из Тифлиса и Кутаиса. И тогда мы решили снова продавать камни за бриллианты.
Я сказал:
— Они подумают, что мы награбили в России, и нам все поверят.
И вот мы стали снова прилично зарабатывать.
И я снова стал заниматься алкоголем, стал посещать шантаны, играть в карты и трепаться с шансонетками. Меня увлекала заграничная жизнь, которой я раньше не видел. А Мария плакала от этих дел и сказала, что она от меня уйдет, если я буду вести себя по-прежнему.
Но я не обращал на нее внимания. Я все равно как с ума сошел от новой заграничной жизни.
Новые аферы
Мы тогда очень хорошо зарабатывали. Ихние агенты Уголовного розыска нас отлично знали. Мы им порядочно платили, и они нас не трогали. Они были большие взяточники и любители денег.
Но ихний шеф полиции про это узнал. Он арестовал одного своего агента. А нас велел поймать во что бы то ни стало.
И вот нас, меня и двоих моих приятелей — Мишку Антошвили и Пашку Казанцева, вскоре поймали и отвели в ихний Мудриет, т. е. в Уголовный розыск.
Но мы сумели откупиться на этот раз. Мы дали следователю денег и бриллиантов.
А этот следователь был из греков.
Ужасный арап и очень жадный до удовольствий человек[637].
Мы этому прохвосту дали бриллианты, но ему все было мало. Он вдруг захотел, чтоб мы еще познакомили его с нашими женами.
А у Пашки Казанцева жена была действительно ничего себе. И моя — уж и говорить нечего.
А следователю люди сказали, что наши жены очень хороши. Особенно Мария. Вот он и решил с ними познакомиться.
Он сказал:
— Бриллианты — это бриллианты, а это само собой.
Но мы сказали:
— Пущай он нас выпустит, а мы там посмотрим и наверное познакомим.
Но он сказал:
— Вы забудете. А мне надо сейчас.
Тогда мы через одного нашего друга познакомили его с двумя хорошенькими шансонетками. Мы их подкупили хорошо и сказали греку:
«Вот это наши жены».
И хотя у него явились сомнения (тем более, он два раза видел Марию), но, как жадный до удовольствий человек, он загорелся погулять с ними. Ему было конечно безразлично — с кем. Он только справлял свое самолюбие и потому велел знакомить себя только с женами.
И вот нас после этого выпустили.
И тогда мы снова стали заниматься бриллиантами.
Но тут вскоре произошел с нами неудачный случай.
Мы тогда сделали аферу. Мы взяли у одного турка настоящие бриллианты, как бы посмотреть, а дали ему поддельные.
Дурак турок стал на нас кричать, и нас арестовали и передали в Крокер-отель, в ихний оккупационный суд.
Этот дурак турок сам пришел туда и своими безобразными криками поднял на ноги все высшее командование.
Он кричал, что мы взяли у него настоящие камни и что он ничего подобного не видел в своей жизни. И он требовал, чтоб мы отдали ему.
А камней у нас уже не было.
Судьи прямо со смеху умирали. Они говорили:
— Зачем же ты, дурак, отдал им свои бриллианты? Вот чего мы никак не понимаем.
Он говорит:
— Они, черти, попросили полюбоваться игрой этих камней. А мне было приятно. И я им отдал.
Судьи до того смеялись над ним, что некоторые прямо со стульев падали. И даже, довольные таким смехом, совсем было решили нас отпустить.
Но тут как назло оказалось, что мы были уж тут зарегистрированы.
Они очень рассердились, когда из бумаг узнали, что я такой аферист.
Они на меня кричали и топали ногами.
И они не стали больше смеяться над турком, а сразу присудили нас к шести месяцам каторжных работ и к 400 лирам штрафа. А кто не заплатит штраф, тот пущай еще сидит полгода.
Но потом судьи опять стали смеяться, и я даже подумал, что они пошутили насчет каторжных работ. Но оказалось совсем иначе.
В английской тюрьме
Меня одного отправили на Багдадскую железную дорогу, на станцию Бостанжик. Там была ихняя оккупационная тюрьма.
И вот в этой тюрьме я просидел больше чем полгода.
Я был отрезан от всего мира. С Марией я виделся в последний раз перед судом. Она мне сказала:
— Если бы ты слушался меня, ничего подобного не случилось бы.
Я спросил ее:
— А будешь ли ты меня дожидаться?
Она сказала:
— Я так думаю, наверное, буду. Но не знаю в точности.
И вот я больше чем полгода сижу в английской тюрьме. И ни про кого ничего не знаю.
Мне было там очень тяжело сидеть.
Говорить, конечно, нельзя, курить нельзя. Камера одиночная. И во всем такая строгость, что вы, наверное, удивитесь.
Все делалось по команде. А если что не сделал — бьют боксом и в рыло и в живот и лишают завтрака, или там кофе, или варенья, или еще чего-нибудь.
Сразу, как меня привели в тюрьму, мне дали такой листочек, как меню. Там были написаны все правила тюрьмы. И переводчик мне эти правила прочел. Хотя я и сам понимал по-английски.
Мне дали жестянку с номером. И сказали, что фамилии у меня теперь нету и нету имени, а есть номер, вроде как у собаки.
И посадили в одиночку.
А до звонка там садиться нельзя было. А надо было стоять. А когда был звонок, то надо было ложиться, а стоять уже было нельзя. И я до сих пор не понимаю, как это у них бывает.
Еды давали мало, но она была довольно приличная на вкус. Но прикупать нельзя было, как, например, у нас. И вообще там хоть миллион имейте — никто передачи не дает. У них почему-то этого нету. И мне от этого было скучно сидеть.
Я не видел ничьей заботы.
К работе они относились строго. Им надо было катить вал по дорожкам — утрамбовывать или бить щебенку.
А если кто плохо делал — сержант подходил и давал хорошего бокса.
Этот бокс я до сих пор помню.
Но
