На выходе из столовой столкнулся Георгий с мужем Хвощиной. Программист Эдуард стрельнул в него нервным зрачком, пригнул голову, будто готовился к брачным боям, и проследовал мимо, раздувая ноздри.
«Найду Тишаева и врежу!» — твердо решил Георгий и двинулся мстить. Но мерзавец Тишаев такой вариант предвидел и скрылся у стоматологов под предлогом зубной боли. Ждал его Басин до конца рабочего дня и, конечно, напрасно. Он побежал в вестибюль и стал ждать жену, чтобы идти домой вместе. И тоже напрасно. Сегодня Лидия удрала пораньше, потому что глубоко его презирала. Тогда Георгий купил на базаре цветок гвоздику и понес его домой как мирное предложение.
Лидия взглянула на гвоздику, и цветок начал увядать. Ужин прошел в тишине, нарушаемой чавканием детей и вещанием радиоточки.
— Надо поговорить! — сказал Георгий, оставшись на кухне с женой.
— Не подходи ко мне! — Лидия швырнула в кастрюлю похожую на палицу кость. — Все кончено!
— Ты, Петровна, между прочим, тоже на вечере была… — нервно заметил Басин. — И с кем плясала, неизвестно. А Хвощина сама на меня села!
— Ты жалок, Георгий, — сказала жена и вдруг заплакала.
Басин с трудом вспомнил слова утешения.
— Будет тебе… — пробубнил он, подумал и добавил: — Я тебя люблю как никогда…
Но Лидия размазывала влагу по лицу и повторяла, что жить так больше не может и не хочет! Спать она легла отдельно, на раскладушке.
Впервые за восемнадцать лет семейной жизни Басин остался на тахте один. Он лежал на спине и мысленно вешал Тишаева на городской площади.
На следующий день Георгий прибежал в институт раньше всех. Он решительно подошел к плакату с фотографиями и начал отдирать вредный снимок. Фотография была приклеена намертво. Басин остервенело вгрызался в нее ногтями, пока с большим трудом не оторвал головы себе и Хвощиной. Покончив с туловищами, он стал соскабливать ноги, и тут его застукал плановик Струев. Плановик приблизился неслышно, молча понаблюдал безобразие, потом громко сказал: «Это уже серьезно!» и удалился.
Георгий, конечно, расстроился и даже бросил начатое дело. Так и остались красоваться пара мужских и пара женских ног. Теперь он, конечно, жалел, что затеял эту глупость, но изменить ничего не мог.
В тот же день по «Гипробору» пошел слух про испорченный снимок. К месту происшествия потекли заинтригованные служащие. Они разглядывали ноги и сходились на том, что тут поработали или Хвощины или Басины.
Интерес к Георгию был всеобщим. Особенно со стороны женского пола. А Лиза Хабибулина, вьющая из мужчин веревки, встретив его в коридоре, загадочно прошептала: «Ух, бесенок! Никогда б не подумала…» В другое время Басин был бы тронут, а сейчас нахмурился. Тем более, что увидел Эдуарда Хвощина, желавшего говорить с ним тет-на-тет.
Они вышли на лестничную площадку и закурили, чтобы скрыть мужское волнение.
— Чего у тебя с Тамаркой? — спросил программист Эдуард, глядя в сторону.
Басин разъяснил, что ничего не было и быть не могло, поскольку, дескать, Тамара не в его вкусе, а что касается фотографии, то это случайный эпизод. Хвощина даже обидело, что его жена получила такую низкую оценку. В девятнадцатом веке он, конечно же, вызвал бы Басина к барьеру, а теперь сдержался и побежал к супруге Георгия.
— Ты, Лида, в курсе! — сказал программист Эдуард. — Ты своего приструни, а я свою приструню. Выбьем из них дурь!
А тем временем встретил Басин, наконец-то, любителя Тишаева. Столкнулись они на малопосещаемой боковой лестнице по счастливой случайности. Тишаев, который поднимался снизу, заметил Георгия с опозданием, развернуться не успел и понадеялся на торжество разума. Но инженер заговорил с позиции грубой силы и молча толкнул Тишаева в грудь.
В результате Тишаев покатился по лестнице, вывихнул указательный палец и испытал нервное потрясение. Это хулиганство Басина не могло остаться безнаказанным. Тем более, что уборщица Стеша видела катящееся тело.
Дело кончилось товарищеским судом, который длился четыре с половиной часа и мог бы длиться еще, если бы не хоккей по телевизору. Выступили и плановик Струев, и уборщица Стеша, и супруги Хвощины, и другие озабоченные товарищи. Фотограф-любитель Тишаев сидел в первом ряду и держал загипсованный палец высоко, чтобы все видели это вещественное доказательство.
Припертый к стене, Георгий струхнул и чистосердечно признался, что насильно усадил себе на колени Хвощину, воспользовавшись ее нетрезвостью, а потом уничтожил фотографию, выследил Тишаева и нанес ему телесное повреждение. Инженер заверял, что такое больше не повторится, и просил поверить.
Товарищи, разумеется, учли чистосердечие Басина, который сорвался первый раз в жизни. Ему поверили и лишили квартальной премии. Так что дело кончилось вполне благополучно. Супруга Лидия с месяц помыкалась на раскладушке, затем оттаяла, сняла с себя эмбарго и вернулась на тахту. С Тишаевым Георгий тоже помирился, и они не раз вспоминали за пивом эту несуразную историю.
Было утро месяца июня.
На школьном дворе галдели пионеры, веселые, как звенящие будильники. Вокруг стояли родители, печально глядя на детей. Папы и мамы приподнимали рюкзаки, набитые тушенкой и свитерами, вздыхали и пытались поцеловать наследников. Наследники отбивались и самостоятельно затаскивали зеленые горы на свои хрупкие лопатки.
Тревожно и радостно пропела труба. Десятидневный поход по нехоженым тропам начался.
Караван с песней обогнул ларек, где тридцать три богатыря ждали пива, и вышел на тракт. Родители плелись сзади, выкрикивая названия лекарств и призывы к осторожности.
Отряд свернул в лес. На горизонте, в дрожащем зное плавали благословляющие персты.
Дети шли торжественно, как первопроходцы. Впереди ступал физрук Петр Мамонтов. Он расталкивал сосны квадратными плечами. Комары, ударяясь о его лоб, теряли сознание. Ответственные за гербарий шли сзади, щипая флору. Специалисты по фауне хватали насекомых. Пахло хвоей и формалином.
Между пионерами развернулось соревнование: «Иди быстрей! Иди дальше! Иди качественней!». Найденный наконечник стрелы — след татаро-монгольского ига — вручался победителю.
Тридцать претендентов шли быстро и качественно. Природа не спеша раздвигала перед ними занавес, и юные зрители с тихим восторгом смотрели на сцену.
В Голубом Каньоне они пили воду, чистую, как совесть новорожденного. На Орлином Утесе туристы держались за облака и чертили метровые приветствия пионерам других планет.
На привалах дети разжигали костер и, повизгивая от удовольствия, ели кашу. Бесхитростную, как лицо двоечника, и вкусную, как самая первая каша на Земле.
Ночью, когда дети засыпали, появлялись лесные духи. Духам было под сорок. У них горели глаза и ныли натертые ноги. Духи хотели есть, но никто из них не трогал продукты юных туристов.
Тени неслышно скользили по лагерю, усаживались у спальных мешков, из которых торчали детские головы, и, раскачиваясь, бормотали что-то.
Потом лесные духи принимались штопать одежду туристов и приводить в порядок их обувь.
Когда первая птица приветствовала рассвет, духи исчезали.
Беззаботные дети не замечали по утрам, что отлетевшая пуговица пришита, а дыра на ковбойке аккуратно заштопана.
На седьмую ночь, когда кабаний клык месяца вспорол мешок неба и звезды хлынули серебряной рекой, ученик шестого «Б» класса Семен Кошкин проснулся от поцелуя. Семен увидел своего папу.
У папы было измученное лицо с запущенной щетиной. Папа жевал какую-то траву, а по щеке у него катилась мутная слеза.
— Папа! — сказал Семен Кошкин и приподнялся.
Кошкина-старшего не было. Лишь странные тени уходили большими прыжками на северо-восток.
Утром школьник Семен рассказал физруку Мамонтову о ночном видении.
Физрук слушал с улыбкой чемпиона.
— Сеня, — сказал он, жуя ягоду, — у тебя слабые мышцы. Надо меньше читать. Надо спать ночью, Сеня.
Отряд совершил стремительный бросок с нехоженой тропы на хоженую и через двое суток без единого засорения желудка, с песней вернулся домой.
Вечером того же дня из леса вышла группа оборванных людей. Люди брели темными городскими переулками, и прохожие, прижимаясь к заборам, протягивали им ценности. Люди не брали ценности, а просили кефир. Им было под сорок.
Все родители, кроме папы Кошкина, добрались домой вполне благополучно. Дети мыли пап и мам в семи водах, кормили яичницей и кефиром и мазали зеленкой. Папы и мамы засыпали от счастья.
Заблудившийся Кошкин-старший был найден геологами через месяц. Он спал на дереве в гнезде пернатого. Родитель совершенно одичал и не хотел возвращаться в город.
Сейчас папа Кошкина Семена чувствует себя хорошо. Лишь иногда, проснувшись ночью, он крадется в комнату сына, чтобы пришить оторванную пуговицу.
