— Не забудьте про девиц, голубчик, — напомнил он, выйдя из комнаты со шприцом. — Всех ко мне... Безотлагательно!
После укола Додик поехал на работу. Весь остаток дня он провёл в разговорах с самим собой, подбирая модели объяснения с женой и ротой остальных любовниц. В известном смысле, это помогло. Иногда предел отчаяния — это начало просветления рассудка, Берлянчик тут же вспомнил тёмные очки, альбом доктора Аверкина и те три листочка, которые профессор прятал за спиной. К тому же его девицы не выказывали никакого беспокойства или признаков тайной угнетённости, а выглядели вполне весёлыми и здравыми людьми.
Берлянчик решил сдать повторные анализы, уже минуя профессора Лобовского. Они дали отрицательный ответ.
Поняв, что профессор сфальсифицировал диагноз, Берлянчик пришёл в неописуемую ярость. Обычно это состояние протекало у него в несколько этапов. Первым его естественным желанием было завернуть в газету кусок ржавой водопроводной трубы и хорошенько отходить ею почтенного учёного. Но это пахло вульгарной уголовщиной, и гневный поток его мыслей вошёл в более цивилизованное русло: теперь Берлянчик подумывал о жалобе в Минздрав, в прокуратуру или в городской отдел здравоохранения. Но это тоже отпадало: старая традиция подпольного цеховика возброняла ему любые жалобы, доносы или заявления.
После этого ярость Берлянчика претерпела ещё одну метаморфозу, и мысли его обрели философское звучание.
Теперь он размышлял о том, что городская медицина теряет милосердие и старый университетский дух широкой образованности и гуманных идеалов, что общее падение нравов принимает здесь самые уродливые формы, что многие врачи узкообразованы, плохо воспитаны, черствы и смотрят на недуги и страдания больных как на средство пополнения личного бюджета.
На последнем этапе Берлянчик полностью обрёл душевное спокойствие.
Как известно, он был бизнесмен, и поэтому старался не оценивать обиды, исходя из норм отвлечённой справедливости, зная, что это только разрушает нервную систему и толкает на глупые поступки. Он бурлил до тех пор, пока проблема не потеряла остроту, и только после этого отправился к профессору Лобовскому. Теперь мысли его работали в чисто практическом ключе.
— А, это вы! — сказал профессор, когда Берлянчик, деликатно постучав в дверь, заглянул в кабинет. — Заходите, заходите... Куда же вы пропали? Где вы и ваши дамы?
Берлянчик занял место перед профессорским столом.
— Дам не будет, господин профессор.
— Но я обязан их обследовать.
— Сожалею, но это невозможно.
— Как это — невозможно? Вы понимаете, что вы носители инфекции?
— Понимаю, понимаю... Но позвольте доложить, что дамам нравится инфекция. Я навестил каждую из них и, поверьте, был просто поражён: сифилис у них так же поднимает настроение, как анекдоты «Золотого Гуся»... Неужели это типично для болезни?
— Голубчик, выражайтесь пояснее.
— Пожалуйста, — сухо произнёс Берлянчик. — Ваш диагноз — обычная фальшивка. Я сдал повторные анализы. Там сифилис только в профессорских мечтах.
Профессор удивлённо вскинул брови.
— Значит какой-то из анализов ошибочный, — вяло пояснил он, глядя на Берлянчика мёртвыми рыбьими глазами. — Это, голубчик, медицина. От ошибки ни один врач не застрахован.
— Серьёзный довод, — согласился Берлянчик. — Но, господин профессор, у меня есть веский контраргумент... Вчера в этом кабинете побывал солидный рыжий господин. Золотая цепь на шее, часы «Ролинс» на руке, перстень с сапфиром на мизинце — в общем, все признаки тяжёлой венерической болезни... Вы осмотрели обычный херпис на его губе, послали к сестре Вере, получили фирменный диагноз, пригрозили обществом наркоманов, проституток и цыган и запросили пятьсот долларов за уколы в вашем коридоре. Вынужден признаться, что это был мой товарищ Гаррик Довидер, и что весь ваш разговор он записал на плёнку... Если желаете, вы можете её прослушать.
Холёное лицо профессора покрылось сигаретным пеплом.
— Я вас прошу, — сказал он изменившимся голосом, — не поднимайте шума. Давайте мы уладим всё по-человечески.
— Это уже другой разговор.
— Я верну все ваши деньги до копейки.
— Оставьте их себе.
— Ну что вы! Немедленно верну!
— Не надо! — твердо произнёс Берлянчик. — Я пришёл не за деньгами... Да, конечно, по вашей милости я провёл несколько тяжёлых бессонных ночей; но я бизнесмен, господин профессор, и умею делать деньги даже на собственных нервных потрясениях. Так вот: поскольку я не в силах изменить ни нравов общества, ни тех социальных условий, которые привели вас, широко известного учёного — уж простите за откровенность... к шарлатанству, а вы не можете проколоть меня физраствором или накормить каким-нибудь плацебо, я предлагаю решить эту проблему полюбовно. Я вам отпускаю все грехи и отдаю пятьсот долларов впридачу, а вы...
— Да, да... А я?
— Предоставляете в моё распоряжение все ваши высокие, кожно-венерологические связи.
— Пожалуйста, голубчик, поясните?
— Поясняю... Видите ли, Виктор Иванович, я разминулся со своей эпохой. Пока все носились с высокими идеями, я коптил рыбу в Ильичёвске и держал на Воровского подпольные цеха. Теперь роли поменялись: идеалисты погрязли в разложении, а я превратился в патриота... Я не эмигрировал в Америку, создал бизнес. Плачу налоги. Не замешан в интригах и коррупции. Не имею врагов и конкурентов... У меня появились независимость и взгляды. Мораль и идеалы. Я требую порядка и гражданских прав... Иначе говоря, я потерял спасительные инстинкты голодных неустроенных людей и вышел на опасные пределы высоких нравственных потребностей... А вы, видимо, знакомы с нашими реалиями и понимаете, как это опасно?
— Понимаю, голубчик, понимаю. Но чем я могу помочь?
— Весьма существенно!.. Мне нужна поддержка и защита. Или «крыша», как теперь модно говорить. Но к бандитам я обратиться не могу — я законопослушный гражданин. Платить чиновникам я тоже не не хочу — не позволяют идеалы... Как видите, сложилась ситуация, которая требует гибкого подхода, а компромисс — это, как известно, допустимое насилие над взглядами... Вот я и подумал: а почему бы мне не обратиться к вам?
— Ко мне?!
— Да, к вам... Ведь среди ваших пациентов наверняка есть очень влиятельные лица?
— Естественно! Я — дерматолог, а кожу носят все: банкиры, министры, депутаты, налоговые службы, бандиты, прокуроры и чиновники... Но как это согласуется с вашим идеалом?
— Вполне... Помощь врача-венеролога — это просто милосердный акт. Она не потревожит мою совесть демократа.
— Любопытно. Очень любопытно!
— Так вы согласны мне помочь?
— Конечно же, конечно... Вы очень импонируете мне.
— Значит мы договорились?
— Да, да... У меня есть очень ценные знакомства. Звоните мне в любое время. Я буду счастлив вам помочь.
— Тогда до встречи!
— Минуточку, голубчик... Смажьте веки настоечкой календулы и промойте их дегтярным мылом. И плёночка уйдёт из роговички. Она сразу посветлеет.
— Спасибо, господин профессор!
— Не стоит, дорогой мой, благодарности... Право же, мне так неловко перед вами. Вы такой приятный человек.
— Всё, всё! Ни слова больше. Ничего не было. Забыли.
— Всего вам самого хорошего!
— До свидания!
Таким образом, отнеся сифилис ко всем прочим издержкам реформаторской поры, а профессора — к полезному знакомству, Берлянчик избавил свою психику от тяжёлых потрясений и поступил очень дальновидно. Дальнейший ход событий это подтвердил.
Между тем «Бум» процветал. Верно схваченная идея заводских взаимопоставок сейчас работала сама по себе, без вмешательства Додика. Ее обслуживали инженеры, экономисты, управленцы и ученые, придавшие делу основательность и размах. Сам же Берлянчик заслушивал доклады подчинённых, плохо вникая в их суть. Иногда он ловил себя на том, что вообще не понимает, о чём идет речь, и это приятно тешило его самолюбие: он создал живой финансовый организм, который перерос его, отца-основателя, и приносит деньги как компьютерный робот.
Теперь в Берлянчике бурлила новая идея.
Он считал, что традиция великой русской литературы тихо почила в бозе где-то в предвоенные годы. За последующие шестьдесят лет несколько дивизий писателей и около сотни толстых журналов умудрились не создать ни одного яркого, живого лица. Человека заменили события. Исчезли Жюльены Сорели, Гобсеки, Пьеры Безуховы, Григории Мелеховы, Джейкобы Барнсы и Остапы Бендеры. Ушло божественное послевкусие образа, которое селилось в душе ещё в юные годы и грело до глубоких седин. На смену этому пришли войны, гулаги, партизаны, деревенские печали, депортации, постмодернизм, следователи и бандиты. Слово утратило исповедальность и глубину. Тургеневы, Гоголи и Толстые вешались и спивались. Литература потеряла героя, а вместе с ним и самое себя.
