Иванович, большой специалист в своем деле», после чего все трое зашли в подъезд и поднялись на последний этаж.
Ольга открыла дверь своим ключом, первой вошла в прихожую.
– Пап?! Папа, ты дома?
Ответа не последовало и тогда Сухов, не разуваясь, протопал в комнату, пробыл там несколько секунд, после чего возвратился и устало констатировал:
– Что и требовалось доказать. Ваш клиент, Алексей Иванович.
Мужчина понимающе кивнул и снял куртку, под которой обнаружился белый медицинский халат. Подхватив свой чемоданчик, он прошел в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.
– Сердце, да? – испуганно спросила Ольга.
– Нет, – покачал головой Сухов. – Всего лишь обыкновенный русский запой. Бессмысленный и беспощадный… Нет-нет, тебе туда заходить пока не стоит… Да, и не раздевайся пока.
С этими словами Николай Константинович свернул на кухню. Пройдя следом, Ольга обнаружила там полнейший, невообразимый бардак: тарелки с остатками засохшей еды на столе и в раковине; под горлышко заполненная вонючими окурками стеклянная банка; устланный пустыми бутылками пол; бурые пятна – не то кетчупа, не то крови – на грязном линолеуме. Распахнутые дверцы навесного шкафчика демонстрировали практически полное опустошение помещавшегося здесь импровизированного бара.
– Он что? Он это все… один?!
– Похоже на то.
Сухов по-хозяйски заглянул в холодильник, а затем достал бумажник и вытянул тысячную купюру.
– Я приберусь здесь, а ты давай дуй в магазин. Купи молока литра два. Это для рвотного. А еще курицу, пожирнее. Сварим бульон. Когда прочистится – будет самое то.
– Хорошо. Я, наверное, тогда еще и в аптеку… – Ольга не договорила, так как в следующее мгновение ее взгляд скользнул по фотографии в разбитой рамке.
– Дядя Коля!
– Что?
Девичьи губы нервно задрожали:
– Как вы думаете, им было… очень больно?..
– Думаю, нет. Всего лишь какая-то секунда. Даже доля секунды.
– А ведь могло так случиться, что и папа мог лететь этим рейсом… С ней…
– Я – тоже…
* * *
Странно устроен человеческий мозг. Когда речь заходит о горячих точках, все, что связано с угрозами и рисками, ты представляешь исключительно в образе и подобии фронтовой атрибутики: боевики с «калашами», террористы с бомбами, ракеты «земля – воздух», атаки беспилотников… Отчего-то и в голову не приходит, что на войне точно так же случаются беды, присущие жизни повседневной, мирной: природные катаклизмы, дорожно-транспортные происшествия, технические неполадки… Ошибки пилотов… Таинственны пути Промысла Божия, ибо отстоят они от путей человеческих, как небо от земли…
Я не успел построить для нас с Элеонорой подземный бункер. В авиакатастрофе погибла и она, и Медвежонок, и еще 150 человек. Никто не спасся, хотя нашли не всех – после проведения ДНК-экспертизы в конечном итоге удалось идентифицировать останки лишь 90 погибших. От Элеоноры смогли найти только кусок бедра и коленную чашечку… Страшно, конечно, такие вещи вслух произносить, но… может, оно и к лучшему… По крайней мере Юрий Ильич не узнал о том, что в момент гибели его жена была беременна. И беременна, как нетрудно было бы догадаться, не от него…
Сетку вещания менять не стали, и на старый Новый год на канале состоялась премьера авторской программы Элеоноры Розовой и Дмитрия Образцова. Рейтинг был запредельным, но оно и понятно: кому война, а кому – мать родна. К слову, финальный монтаж выпусков Костик заканчивал в одиночестве. Митя, хотя и вышел из запоя, но так и не смог, не нашел в себе сил работать с этим материалом. Работать с экранно-живой Элеонорой.
А два дня спустя, в жуткий предкрещенский мороз, на федеральном военном мемориальном кладбище в Мытищах прошли похороны опознанных к тому времени жертв трагедии. В расположенном под землей зале траурных церемоний, размерами своими вызвавшим у Мити невольные ассоциации с ангаром или оптовым складом, выставили в линию три десятка однотипных закрытых гробов, покрытых триколорами. Члены экипажа, военнослужащие, артисты, журналисты… То, «где есть кто», свидетельствовали лишь цветные фотопортреты в стандартных рамках. Специально, разумеется, так не планировалось, однако гробы Элеоноры и Медвежонка оказались рядом. И глядя на них, Образцов вспомнил свой последний разговор с Павлом. А именно – две, оказавшиеся пророческими медвежонковские фразы: «Вот сдохну, и ничего на этой земле от меня не останется. Кроме долгов, твоих баек да скабрезных анекдотов коллег… А за Элеонору не волнуйся. Я за ней присмотрю. В случае чего – рядом буду, обещаю». Так оно в итоге и случилось. Паша сдержал слово: вот они, с Элеонорой, здесь, рядышком.
– Павел Андреевич, он… Он такой хороший был. Веселый всегда, добрый… – всхлипнула за Митиной спиной Анжелика.
– А теперь от этого добряка ничегошеньки не осталось. Даже жопы. Хотя, казалось, чья-чья, но уж Пашина жопа!
Образцов зло обернулся, выискивая автора циничной фразы – им оказался молодой парень, корреспондент «Снега».
– Заткнись! Не то на свою жопу огребешь!
– Извините, Дмитрий Андреевич, – смутился парень. – Я ж не стеба ради… Это просто… хм… нервное.
– Я знаю, – буркнул Митя и приобнял за плечи шмыгающую носом Анжелику:
– Все верно, Анжела. Все так. Многие этого в упор не замечали, не понимали, что на самом деле Паша… Да, в первую очередь он был очень добрым человеком. Но, знаешь, лучше прожить такую вот неполную жизнь, чем до выстраданных – неба копчением – пенсий некоторых. Хотя… Все это все равно ни фига не справедливо…
После того как в звенящей тишине зала прощаний отзвучала молитва за упокой навеки ушедших, грянули трубы военного оркестра и на плечах почетного караула гробы понесли к могильным ямам. Здесь с них сняли флаги и вручили родственникам погибших. Триколор Элеоноры достался господину Розову, а вот Пашин флаг забрал кто-то из руководства «Снега» – иных близких у Медвежонка просто не сыскалось.
Сразу после троекратного артиллерийского салюта по дереву крышек застучали обледенелые глиняные комья. И тут в кармане куртки Образцова неприлично громко и совершенно неуместно грянул «Гром победы». Сопровождаемый укоризненными взглядами окружающих, в том числе собственной дочери, он торопливо отошел в сторону. Конечно, проще было сбросить звонок, но высветившийся на экране номер состоял из большого набора цифр, свидетельствуя о своем заграничном происхождении.
– Слушаю.
– Дмитрий? Это ты? – с некоторой задержкой и по-английски уточнил невидимый абонент.
– Я, – подтвердил Образцов, переходя на английский. – А с кем имею честь?
– Это Майкл. Прага, церемония «Honest journalism», помнишь?
– Разумеется. Но… Разве я оставлял тебе свой номер?
– Извини, по-моему, это немного… э-э-э… детский вопрос?
– А! Ну да, ну да… Согласен.
– Я решился позвонить, потому что, мне кажется, что по-человечески… по-мужски… ты сейчас испытываешь нечто схожее с тем, что и я… Когда узнал о
