жизнь еще большей опасности, чем она была тогда. Когда немцы вошли в город, нашлись те, кто понял, что пока советской власти здесь нет, они могут творить, что хотят. Пришлось залечь на дно и не высовываться лишний раз, чтобы не навлекать на себя беды.
Виктор удивился, услышав такой ответ. Учитывая слова подполковника Князева о том, что Петр в прошлом очень помог им посадить большое количество предателей, Крылов свел одно к одному и предположил, что этот человек действительно мог иметь проблемы с родственниками тех, кто его усилиями оказался за решеткой. Вероятно, именно они и могли его убить во время смены власти.
— Вы потеряли кого-то? — осторожно спросил капитан, пытаясь не спугнуть собеседника своим любопытством.
— Да, как и все мы, — мрачно ответил Петр. Он отвел взгляд и сглотнул, будто у него находился ком в горле: — Тот дом, в котором я сейчас живу… До войны там бурлила жизнь. Когда мы знали, что нас защитят, мы с Ниной…
Он сделал паузу и шумно выдохнул. Капитан замер и старался не шевелиться, чтобы не прервать признание Петра.
— У меня была жена, — продолжил тот. — Нина. С детства дружили и поженились рано. Потом она родила… Старший — Сережа, ему двенадцать лет было… Потом Машка, девочка, такая милая… Восемь лет… И самый меньший — Толя… Ему было два года. Они зашли в дом, вывели всех, пока я в поле на работах был, чтобы кормить их было чем, и расстреляли… Соседи, паскуды, доложили… Похоронены на заднем дворе. Все. Только я один остался.
Вместо живого взгляда — стекло с застывшими слезами и болью прошлого. Крылов смотрел на Петра и даже не знал, чем он мог ему помочь. Поддержать? Обнять? Что сказать в таком случае? И как ему, человеку при исполнении, поступить? Очевидно, что Князев знал об этом, но все равно стал сотрудничать с Петром. И теперь… И Виктор посвящен в эту тайну. Они молчали оба, и Крылов еще долго не решался продолжить разговор, видя, что Петр отводит взгляд и борется с собственными демонами, раздирающими рану, которая никогда не заживет.
— Что вы попросили у Князева взамен на информацию? — наконец тихо спросил Крылов, когда почувствовал, что Петр пришел в себя.
— Защиту, — вполголоса ответил он. — Время идет, а враги остались все те же. Только они стали свирепее, и методы их жестче.
— Не хотите переехать? В Москву, например, ближе к тем, кто вас защитит.
— У меня еще остались здесь незаконченные дела, товарищ капитан. И одно из них, судя по всему, помочь вам. Передавайте привет от меня товарищу Князеву. Вы же передадите ему сведения?
— Так точно, — кивнул Виктор.
Внезапно Петр протянул ему ладонь для рукопожатия, и Виктор пожал ее.
— Если будет еще что-то, я передам. Всего доброго.
— Куда вы? — не выдержав, спросил Виктор.
— Мне пора.
Петр усмехнулся, надел вновь кепку, при этом опять натянув ее на нос, развернулся и ушел. Виктор смотрел ему вслед и думал о том, как же жестоко порой судьба обращается с некоторыми людьми. Заслуженно ли? Или жизнь дает нам только те испытания, которые мы можем преодолеть?
Он вздохнул, потушил сигарету и выбросил окурок. Посмотрев по сторонам, Виктор отметил, что все еще находится среди руин, и отсюда точно пора выбираться. Он проверил, на месте ли конверт, который ему передал Петр, и двинулся по направлению к выходу с этой мертвой улицы.
А ведь у него самого тоже не такая уж и легкая судьба. После рассказа Петра капитан по дороге домой задумался и о своей семье. Он стал вспоминать жену, сына… И в его душе вновь отозвалась давняя боль. Как он узнает, как они там? Живы ли? Все ли в порядке? А как растет сын и на кого он больше похож? Он хотел узнать у подполковника Князева по окончании дела, может ли он, используя свои связи, узнать хоть что-нибудь о его семье, но сердце защемило так сильно, что Крылов хотел узнать это непременно и прямо после возвращения в квартиру позвонить Князеву.
К счастью или сожалению, когда он добрался до квартиры на Большой Советской, этот запал уже прошел. Он вспомнил, что сейчас ему нужно думать о деле. Вспомнил, что чем быстрее поймает предателей в Смоленске, тем быстрее будет свободен и вернется в Москву. Вспомнил, что он уже не один раз пытался узнать у Князева о своей семье, и тот говорил ему, что когда что-нибудь узнает, то непременно сообщит без всяких напоминаний, но пока эта информация оставалась под секретом, и Виктору не удавалось даже выпросить себе увольнительную в Ленинград.
— Сдурел, что ли? Там немцы, тебя убьют, как только ты туда попадешь! — постоянно говорил ему подполковник.
— Но люди же как-то прорываются туда! Значит, и я могу! — доказывал Виктор каждый раз. Он знал о том, что такие операции были крайне опасны до сих пор, несмотря на прорыв кольца вокруг Ленинграда и смертельные поездки по Ладожскому озеру. — Там моя семья, товарищ подполковник! Как же…
— Молчи, Витя, я приказываю тебе об этом не думать. Всю операцию мне сорвешь своими расспросами, — терпеливо отвечал ему Князев. — Ты ведь служить хочешь, правда? А не быть отстраненным от дела и от службы, ради которой закончил курсы разведки?
— Так точно, товарищ подполковник, — хмуро отвечал Виктор.
— А для нас, военных, служба превыше всего. Сначала долг перед Родиной, а потом уже все остальное. Ты меня понял?
— Так точно…
— Вот и все. Узнаю я про твоих, не бойся, но тебя прошу по-человечески от миссии не отвлекаться и выполнять строго все приказы, а не срывать их. И чтобы об этом я больше не слышал.
— Простите, товарищ подполковник, — Виктор опускал глаза и извинялся каждый раз, когда этот разговор возобновлялся.
Его отправляли служить дальше. Без ответов. С еще большим количеством вопросов. Но раз Князев обещал… значит, обязательно сдержит свое слово.
Вернувшись в квартиру, Виктор обнаружил, что Иван, судя по всему, собирался на миссию — в их комнате на диване был разложен полевой мешок, который лейтенант собирал. Рядом лежала записка Ани. Зайдя на кухню и посмотрев на часы, которые показывали три часа дня, Виктор увидел Соловьева, что-то спешно доедающего.
— Я и тебе разогрел, — сказал он, отправляя очередную ложку в рот.
— Великодушно. Спасибо, Ваня, — ответил Крылов и посмотрел на плиту, на которой стояла жестяная миска, полная супа, сваренного лично Иваном.
Крылов поставил перед собой еще теплую миску и принялся есть.
— Когда ты решил выдвигаться?
— Пока не
