взъерошенными седыми волосами и живыми глазами за толстыми линзами очков, встретил их без особого энтузиазма.
— Гуров, опять проблемы с бетоном? — проворчал он, отодвигая со стола кипу бумаг. — В прошлый раз я вам месяц доказывал, что тот мост развалился не из-за урагана, а из-за экономии на цементе. Меня потом полгода в комиссию не приглашали. Высокий чин из Минстроя тогда лично намекал, что я слишком усердствую. Но факты — упрямая штука.
— В этот раз масштаб больше, Игорь Владимирович, — сказал Гуров, занимая стул. — Федеральный технопарк «Енисей». Частичное обрушение перекрытия. Официальная версия — нарушение технологии. Наша — инсценировка для сокрытия убийства.
Прохоров снял очки, протер их краем халата.
— Обрушение уже было? — спросил он, и в его голосе появился профессиональный интерес.
— Да. Три дня назад. Площадь около двухсот квадратов. Сейчас там идет расчистка. Но у нас есть фотографии с места, видео с камер наблюдения с периметра, копии актов приемки работ и…
Гуров сделал паузу.
— …предварительное заключение судмеда. Тело нашли под плитой. Но смерть наступила за много часов до обрушения.
Эксперт медленно кивнул, надевая очки. Его пальцы потянулись к клавиатуре компьютера.
— Показывайте, что есть.
Следующие два часа Гуров и Крячко молча наблюдали, как Прохоров изучает материалы. Он листал фотографии, увеличивал отдельные фрагменты на экране, ворчал себе под нос, делал пометки на листке. Иногда спрашивал что-то коротко и по делу: «Какая марка бетона по проекту?», «Толщина плиты?», «Армирование — верхнее или нижнее?», «Где именно находились временные опоры?» Крячко как мог отвечал на вопросы, сверяясь со своими записями. Гуров молчал, давая эксперту работать. Он видел, как лицо Прохорова становилось все более сосредоточенным, а потом — озадаченным.
Гуров наблюдал за педантичными движениями эксперта, за тем, как тот брал лупу, рассматривал сколы на фотографиях, выписывал цифры в блокнот. В этой методичной, почти механической работе была своя красота — красота неоспоримого факта. Бетон не лжет. Арматура не фальсифицирует показания. Они либо выдерживают расчетную нагрузку, либо нет. Вся человеческая ложь, угрозы, бумажные махинации разбивались о простой физический закон. Гуров всегда верил в такие доказательства больше, чем в показания свидетелей. Свидетель может испугаться, передумать, солгать. А образец бетона, добытый с места преступления, будет вечно хранить в своей структуре правду о том, что с ним сделали. Это был его оплот — тихий, неодушевленный, но абсолютно надежный.
— Странно, — наконец произнес эксперт, откидываясь на спинку кресла. — Очень странно.
— Что именно? — спросил Гуров.
— Вот смотрите.
Прохоров повернул монитор. На экране была фотография торца обрушившейся плиты.
— Видите характер излома? Он слишком… чистый. При настоящем обрушении из-за превышения нагрузки обычно идет сложное разрушение: сначала трещины, потом скол, потом отрыв. Здесь же — почти ровная линия. Как будто плиту не довели до критического состояния естественным путем, а просто подрезали. И потом.
Он переключил на другую фотографию, где были видны те самые блоки из ячеистого бетона.
— Эти блоки. Они поставлены не как временная опора. Их поставили как точку приложения усилия. Чтобы создать контролируемый изгиб. Видите, они не под серединой плиты, а смещены к краю. Это расчетная позиция для создания максимального напряжения в определенном месте. Не строитель так поставил бы. Инженер. Или тот, кто хорошо изучил конструкцию.
Гуров чувствовал, как в груди возникает знакомое холодное напряжение. Это было то самое — техническое подтверждение его интуиции.
— Могло ли такое обрушение произойти случайно? — спросил он.
— Теоретически — да, если бы были грубейшие ошибки в проекте или монтаже. Но здесь…
Прохоров покачал головой:
— Слишком геометрично. И еще вот что.
Он достал из папки копию акта приемки бетонных работ.
— Марка бетона М500. Высокопрочный. Даже с этими блоками-опорами он должен был выдержать нагрузку еще какое-то время. Для гарантированного обрушения в нужный момент нужно было либо сильно ослабить конструкцию, либо… использовать не тот бетон.
— Как проверить? — сразу спросил Крячко.
— Образцы. Нужны образцы бетона с места обрушения. И сравнить их с проектными характеристиками. И с теми партиями, которые были заявлены в накладных. Если будет расхождение… И арматуру. Нужно смотреть на срез — если ее перегревали или подрезали, это будет видно.
— Образцы мы можем достать, — сказал Гуров. — Но анализ нужно провести быстро и тихо.
Прохоров смотрел на них через стекла очков, и в его взгляде читалась внутренняя борьба. Он понимал риски. Но профессиональный азарт, а может, и что-то другое — обида на систему, которая годами игнорировала его заключения — перевесили.
— Ладно. Привозите образцы. Лучше несколько, с разных точек. И документацию по поставкам. Я посмотрю. Но официальное заключение я дам только по официальному запросу. Пока — это частная консультация.
— Этого достаточно, — сказал Гуров.
Пока они ехали за образцами, Гуров мысленно возвращался к отчету МЧС. «Нарушение технологии» — такой удобный, всепрощающий термин. Он списывал со счетов человеческий фактор, злой умысел. За ним прятались и халатность, и откаты, и убийства. Гуров не верил в несчастные случаи, когда на кону стояли миллионы бюджетных денег. Случайность была прикрытием для расчета. Обрушение — идеальная ширма. Оно мгновенно превращало место преступления в зону техногенной катастрофы, запускало иную процедуру расследования, привлекало других специалистов. И главное — уничтожало доказательства. Под многотонной плитой исчезало все: и тело, и следы, и истинная причина. Это был не акт вандализма, а сложная, технически выверенная режиссура. И чтобы ее разгадать, нужно было мыслить не как следователь, а как инженер-преступник.
На улице уже темнело. По дороге обратно в главк Крячко связался со своими людьми на объекте. Через час у них в микроавтобусе лежали три запаянных полиэтиленовых пакета с осколками бетона и несколько отрезков арматуры, тайно взятых из уже вывезенной кучи обломков.
— Рисковали, — комментировал Крячко, убирая пакеты в дипломат. — Если бы охрана «СтройГаранта» заметила…
— Но не заметила, — сухо сказал Гуров. — Потому что они уверены, что все уже кончилось. Они думают, что с Сидоровой они нас обезвредили.
Микроавтобус плыл в потоке ночных машин. Огни рекламных вывесок мелькали за тонированными стеклами, окрашивая салон в синие и красные отблески. Гуров откинулся на сиденье, закрыл глаза. Тишина в салоне была густой, почти осязаемой.
«Цена одного кубометра некачественного бетона — это цена человеческой жизни, — подумал Гуров с горькой иронией. — И все эти технические термины, все эти ″нарушения технологии″ и ″несчастные случаи″ — всего лишь эвфемизмы для старой как мир жажды наживы, которая всегда упирается в моральное падение».
В кабинете Гуров разложил на столе все, что у них теперь было. Слева — улики по «человеческой» линии: описание Рыкова от Сидоровой, цепочка событий.
