на четвереньках, даже попробовал немного попрыгать, как он, приговаривая смущенно от непривычки и «Ух! Ух!», и «Ну и ну!». Ничего. Надо учиться. Он тоже видно был того же мнения и решил выказать мне свое одобрение. Наши носы встретились, вернее эта тварь сама уткнулась своей мордой мне в лицо, шумно обнюхивая меня. Резкий кислый запах то ли псины, то ли еще чего-то животного, влажный нос и шерсть – все то, что почувствовало на себе мое лицо, было так неожиданно и отвратительно, что я шарахнулся в сторону.
А затем случился тот самый душераздирающий крик. В рассказе у Дойла крик этот привел в ужас всю округу, разбудив даже священника в его отдаленном домике. Такой крик, скорее даже вопль, что якобы даже я сам, в отведенной мне роли рассказчика, признался, что никогда в жизни не слышал ничего подобного. Сразу выскажу свое сомнение. Во-первых, сначала надо разобраться, спал ли он, этот священник. Может, его и будить не пришлось. Во-вторых, никто не уточнял, насколько его домик отдаленный. Может, деревенька такая крохотная, что этот прибившийся у ее края домишко, тем не менее стоит в двух шагах отсюда, то есть буквально надвинулся впритык к Сток-Морану и мозолит глаза. Крик, конечно же, был страшен, спору нет. И действительно, тут Дойл прав, я никогда в жизни не слышал столь громкого и отчаянного, исполненного страха, крика… ни от кого, включая себя, потому что никогда в жизни еще так не кричал. Не доводилось мне прежде так вопить за все свои тридцать с лишним лет. И все же он прозвучал в наглухо запечатанной комнате. За закрытыми ставнями. Потому что я сначала закричал, а уже потом решил, что хватит с меня такого удовольствия. Делить общество наедине с павианом посреди ночи. Я бросился к окну, распахнул ставни и как ошпаренный выпрыгнул в темноту, не видя под собой земли. Выскочил как пробка из бутылки с шампанским. Но выпрыгивал я уже молча, только, если уж быть совсем точным, чуть-чуть подвывал от снедающей меня неизбывной тоски, что мой «компаньон» не захочет расставаться со мною и тоже проследует на воздух, продлив тем самым наше общение.
Чертов Павел! Чертов павиан! Черт бы побрал эту идиотскую обезьяну! Будь она проклята! Прочь отсюда! Куда угодно!
По счастью, я не подвернул ногу, не ушибся и вообще никак не пострадал, потому что упал на мягкое. Еще распахивая ставни, я испытал затруднение, как если бы снаружи их кто-то подпирал. Но я навалился на них плечом так решительно, что устранил сопротивление без особых проблем. Лежа подо мною, мягкое довольно жестко выругалось. Настолько, что не стану приводить здесь точной цитаты (все же я рассчитываю, что когда-нибудь мои дневники будут опубликованы). Скажу лишь, что я сразу узнал голос Холмса.
– Так вы, оказывается, вот где, Холмс! – воскликнул я прежде, чем успел сползти с него. – Вы не представляете себе, как я рад вас видеть!
Он ответил что-то не столь любезное, но я не расслышал в точности, что именно, не до того мне было. Я тут же вспомнил о недавнем ярчайшем впечатлении, и ноги сами довольно быстро понесли меня по лужайке прочь от дома. Конечно, можно было бы сказать, что я поступил так из опасений оставаться на открытом месте, тем более, что доктор Ройлотт запросто мог услышать мой крик и выглянуть в окно. Только я ни о чем подобном не думал. Я вообще не думал. Ноги и руки одновременно принялись исполнять движения, как если бы я хотел стряхнуть с себя или пнуть нечто мерзкое – паутину или прилипшие водоросли. Добежав до кустов, я на всем скаку вломился в их неприветливую густоту.
– Ватсон! Постойте! Куда вы?! – поймал меня за воротник Холмс.
– Бежим, Холмс! – вскричал я, запыхавшись. – Как можно скорее!
– Куда?
– Куда-нибудь!
– Зачем?
– За чем-нибудь!
Но Холмс ухватил меня за плечи и встряхнул.
– Вы с ума сошли! – тихонечко прорычал он (чувствовалось, что ему хотелось прорычать куда громче). – Возьмите себя в руки! Надо узнать, что случилось с Армитеджем.
– А что с ним? – спросил я упавшим голосом.
– Или с Ройлоттом.
– Бог мой! Еще и… А с ним-то что?! – Я пришел в полное отчаяние. Час от часу не легче! Пока я торчал наедине с обезьяной, словно запертый по ошибке посетитель зоопарка, за пределами комнаты Джулии успели случиться какие-то грандиозные события.
– Вы что, не слышали крик? – удивился Холмс.
– Почему же не слышал, – ответил я со смущением. – Конечно же, слышал. Думаю, я его слышал громче всех. До сих пор в ушах стоит.
– Ну, вот видите. Без уважительной причины так не кричат, вы не находите?
– Конечно, – признал я, посчитав свою причину вполне уважительной.
– Кричал мужчина, – продолжал выстраивать безупречную логическую конструкцию Холмс. – Вы же не станете спорить, что невеста Армитеджа издать такой вопль не сумела бы при всем желании?
Я не стал спорить, только чесал в затылке, не зная, как приступить к неловкому объяснению. Холмса мое молчание только побудило к дальнейшему развитию мысли:
– Если Ройлотт упредил нас и успел расправиться с Армитеджем, или наоборот, жертва сумела каким-то чудом отразить удар и направить всю его мощь… Что вы смотрите себе под ноги, Ватсон? Что вы там высматриваете все время? Вы меня слушаете? Подождите…, – в зловещей ночи повисла не менее зловещая пауза. – Не хотите ли вы сказать, что это вы кричали?
– Признаться, не очень.
– То есть как это «не очень»? Либо кричали, либо нет!
– Не очень хочу сказать…
– Ах, вот как!
– Но, видимо, придется.
– Значит, это были вы?
– Да.
– Ну, и зачем же вы подняли шум? – удивился Холмс. – Чего вы добивались?
– Я?! – в свою очередь удивился я. – Я ничего… если хотите знать, меня самого это чуть не добило…
– «Это» – это что?
– Этот чертов павиан! Будь он неладен.
– Что он натворил?! – напрягшийся голос Холмса прозвенел в ночной тишине, как отпущенная тетива. – Рассказывайте все!
– Он решил тоже провести ночь в комнате Джулии, – ответил я.
– С какой стати ему это понадобилось? – не отставал Холмс.
– Не знаю, – пожал я плечами. – Можно, конечно, предположить, что загадка свиста терзает его не меньше, чем нас, но думаю, он сделал это чисто из обезьянского… обезьянового любопытства. Думаю, его привлек свет лампы на подоконнике, а потом он увидел открытое окно. Ну как тут удержаться! Мы же не удержались.
– Да уж, – скептически изрек Холмс. – «Мы» – это вы с обезьяной, Ватсон. Меня вы этого удовольствия лишили. Ладно. А зачем вы встали на четвереньки и побежали едва ли не быстрее, чем на ногах?
– Прям уж быстрее! – недоверчиво заметил я.
– Я не сумел вас догнать, как ни пытался.
– Так вы были позади меня?
– Разумеется. Вы дали такого стрекача, что я мигом отстал от вас.
– А вы были…, – запнулся я от смущения, – на ногах?
– Поясните ваш вопрос, Ватсон.
– Вы не вставали на четвереньки, Холмс?
– По вашему примеру? – удивился он. – К чему мне это?
– Вообще-то, мне казалось, что это я следую вашему примеру.
– Думаете, сейчас время для острот?
– Точнее, примеру павиана, как выяснилось, – пришлось признать мне.
– Чем же обезьяна заслужила право быть примером вам для подражания?
– Вообще-то такое право во всем свете есть лишь у вас, Холмс…
– Благодарю вас, и все же?
– …но павиан заполучил это право путем обмана. Признаться, я принял его за вас.
– Кого? – Даже в темноте по одному лишь тону Холмса я понял, как он оторопел, и потому с ужасом ждал, когда он осознает сказанное. – Обезьяну – за меня?! По-вашему, есть такое сходство?
– Не то чтобы…
– Разительное или хотя бы так… слегка?
– Что вы! – замахал я руками. – Потом-то я понял. Но сначала я решил, что вы решили сделаться незаметнее…
– Благодарю вас за комплимент моей находчивости, – холодно отозвался Холмс и после секундной паузы добавил: – и, по всей видимости, ловкости тоже.
– Я действительно восхитился вашей
