и питаться гравием или углем. Ум Армитеджа проявился во всем своем ужасающем потенциале, так что Перси вполне убедительно доказал не только мне, но и Холмсу, что являлся соперником, которому не стыдно проиграть. Мы и проиграли первый матч. С треском, но потом взяли свое. Конечно, тот всплеск ярости, который я испытал за минуту до появления полиции, подсказал мне, насколько важным для меня было остановить этого прирожденного преступника. И все же повторюсь, у меня не было ощущения, будто я оскорблен. Армитедж был чужд мне и потому до некоторой степени безразличен. Он уязвил мое самолюбие, но не достал до сердца. Смею думать, что и Холмс испытал нечто подобное – мгновенную ярость, требующую действия, и стихающую так же быстро, как только с делом покончено. Перси оказалось не по силам нанести нам неизбывную, незаживающую рану. Нет, это сделали другие люди, потому что меня так ранить может лишь очень близкий человек, тогда как Холмса – крайне ничтожный.
Нам придется простить их, иначе невозможно, без прощения в оскорблениях просто исчезает всякий смысл. Думаю все же, что простить Элен мне удастся куда быстрее, чем Холмсу – мистера Сэйлза, потому что моя обида обращена от себя, а у Холмса – на себя. Прощать других сложно, но возможно, тогда как простить себя неизмеримо труднее. «Как она могла так поступить!» – с этим тезисом я однажды что-нибудь сделаю, как-нибудь выкручусь и объясню себе, оправдаю Элен, хотя бы отчасти. Но что будет делать Холмс с мыслью «Как я мог позволить этой букашке держать меня за горло!»? Он уверял меня, что поддался настойчивым уговорам мистера Паппетса, в то время как на самом деле все решило одно единственное письмо мистера Сэйлза, которое Холмс мне даже не показал, настолько унизительным для него было оказаться в лапках маленького рыжего паучка с рябым лицом и бровями цвета майского одуванчика.
Мне вспомнилось, как я поначалу удивился, что Холмс согласился вступить в труппу Паппетса. Речь не о качестве пьесы, и не о способностях актёров – любой театр, даже самый уважаемый, вызывал у него чувство близкое к отвращению. Он никогда не составлял мне компанию в такие места и вполне откровенно называл это занятием недостойным для джентльмена. Вспомнилось, как потом уже, прибыв на место, я пытался устроить наше участие в репетициях, и как Холмс с мрачным видом от этого отказывался. Как я, неудовлетворенный редкими для меня «выходами на сцену», по ночам изводил его предложениями поиграть хотя бы вдвоем друг для друга, добавить идей и красок в наши роли, и как он молча отворачивался к стене. Боже мой! Как я был слеп и от того жесток!
Пока я наслаждался своим новым положением и пытался воспользоваться всеми возможностями, которые только могла предоставить профессия актера, Холмс, верный себе и потому в душе всегда презиравший лицедейство не в жизни, когда требовались маски для дела, а на сцене, на потребу зевакам, да еще и вынужденный «вымараться» в этом под угрозой разоблачения, тем не менее, как мог изображал интерес к навязанному занятию, подыгрывал мне, и в этом-то притворстве поневоле вознесся до самых вершин подлинного актерского мастерства! Но как же это было мучительно для него! Какой же я после этого друг, если не почувствовал мучившей его душевной агонии!
Когда же вышло интервью Файнда, Холмс пришел в точно такое же негодование, что и Армитедж, потому что тоже поддался на бесчеловечную уловку интригана Лестрейда. Выглядело абсолютно очевидным то, что мистер Сэйлз решил-таки заговорить, хотя грабительские условия, на которых он пообещал нам молчание до гроба, к тому времени были выполнены нами полностью (для чего гонорар за оставшиеся три дня представлений трактирщик перед собственным исчезновением выклянчил у своего компаньона авансом якобы по нашей просьбе). Это был самый бессовестный обман, какой только можно было себе представить – обман после того, как тебя заставили буквально плясать дрессированным медведем, унижение поверх унижения, словно требовалось обновить краску стыда, наложить свежий слой удушливого багрянца.
В то время как Лестрейд делился с нами своими планами загнать в ловушку убийцу, Холмс был вынужден умалчивать о преступнике пусть и более мелком, и все же гнусном настолько, что его имя вызывало у моего гордого друга куда большее бурление крови. Он надеялся, даже с риском для жизни поймать Перси, и в то же время твердо знал, что присосавшийся к нему паразит от расплаты преспокойно уйдет. Паразит, вытягивающий из него словно жизненные соки его самоуважение, разрушающий, как чумная бацилла его чувство собственного достоинства. Неделя бесплатного труда вроде бы мелочи, и все же это была неделя рабства. Гораздо охотнее Холмс смирился бы с кражей, для его самолюбия это не было бы так унизительно. Мне вспомнились его слова, адресованные Армитеджу перед тем, как мы оставили Перси одного. Кажется, он желал не просто подбодрить убийцу. Нет, теперь я ясно понимал: то была самая настоящая признательность. Холмс быстро справился с злостью, предварившей так и не состоявшуюся схватку, и… потеплел! С изумлением и ужасом я прокручивал в памяти снова и снова этот момент. Да, несомненно! Он оттаял, потому что тяжелые чувства покинули его, а вот благодарность – нет. Искренняя и глубочайшая благодарность к Перси за то, что он не дал уползти маленькому паучку. О ней, о благодарности я и решился заговорить с Холмсом, едва только мое сознание обрело уверенность, что сие невероятное открытие мне не померещилось.
– Признайтесь, Холмс, что она вас прямо-таки распирала.
– О, да! – воскликнул Холмс с жаром признательности, распространяющейся во все стороны, ибо покинувший наш мир Армитедж теперь был повсюду. – Если даже вы это почувствовали…
– Не без того, – признал я, досадуя, что Холмс упорно напирает на мою чувствительность, дабы иметь возможность отказать мне в способностях к анализу. – Почувствовал, уловил, как угодно. Но и додумал тоже. Перси оказал вам услугу, которую…
– Оказать себе сам я был не в состоянии. Браво, Ватсон! Беру свои слова назад. А теперь поедемте в театр.
– Куда?!?!
– Вы не ослышались. Куда угодно, куда хотите, а поскольку вы всегда хотите в театр…
– Можно поехать домой и провести время в спокойной обстановке.
– Издеваетесь?! Там нас ждет миссис Хадсон, которая заставит нас отчитываться обо всем, о чем напишут вечерние газеты, а за это время как раз подоспеют первые из них, и она прочтет нам все это вслух! Вы хотите, чтобы я пережил это еще раз?!
– Извините, Холмс, я не подумал. Просто вы с вашей булавкой держались таким молодцом… Кстати, где она?
Только сейчас мы осознали, что Холмс уже некоторое время, неизвестно сколько, сидит с отвернутым воротом. Кровь жертвы, не успев засохнуть, размазалась по ткани во все стороны от того места, куда попала изначально, и теперь вся грудь Холмса представляла собой огромное, страшное своим сгустившимся почерневшим цветом пятно.
– Боже мой! – взмолился я громко и отчетливо, то есть нисколько не стесняясь своего друга, что было мне не свойственно. – Если это случилось в суде, особенно, если Холмс в это время выступал свидетелем, тем более, если в это время фотографы делали снимки, сделай так, чтобы…
– Надеюсь, Ватсон, больше ни одна живая душа, да и мертвая тоже, никогда не заставит меня посетить хотя бы одно судебное заседание.
Мы все-таки передумали ехать в театр и отправились домой. Оставшаяся часть пути прошла в тишине.
КОНЕЦ
