в бухгалтерии партнеров появился еще один вид прибыли, на который они явно не рассчитывали – а именно, прибыль упущенная. В итоге Перси изъявил запоздалое желание уладить спор и назначил встречу, однако в ходе ее выяснилось, что отменить решение, которому так поспособствовал мистер Сэйлз, уже нельзя. Взбешенный Армитедж не сумел удержать себя в руках, тем более, что руки уже были заняты револьвером, и его при всем желании просто некуда было деть…
Версия Холмса сэру Уилфреду понравилась. Его ерзанье почти исчезло, будто он наконец-то сумел за эти несколько часов подыскать себе удобное положение, треск карандаша, от которого у первых рядов закладывало уши, прекратился, а сам карандаш во рту его светлости превратился в нежно посасываемый леденец.
Но и эта, как казалось, складная картина продержалась недолго. Следующий же свидетель, никто иной как сам мистер Паппетс, взошедший на место для дачи показаний сразу после Холмса и по виду явно задетый его версией, согласно которой в устранении строптивого трактирщика он был заинтересован не меньше Армитеджа, дал той же ситуации совершенно иное объяснение, снабдив его неизвестными доселе подробностями. Оказывается, первым в компаньоны к нему напросился не кто-нибудь, а мистер Сэйлз! Он убедил мистера Паппетса, что от такого партнерства тот только выиграет, потому что поток туристов неизбежно возрастет, как только желающие посетить Сток-Моран узнают, что театральную сцену Паппетса столь удачно дополняют буфет, удобная постель и надежная крыша над головой. Словом, очаровательная и уютная гостиница, каковой мистер Сэйлз считал свою грязную облезлую «Корону». Мистер Паппетс признал перспективу такого сотрудничества заманчивой и согласился на встречное условие трактирщика «Зрелище ваше, хлеб мой». Он обязался не разбивать на своей территории никаких палаток с закусками, спиртным и прохладительными напитками, иными словами, не переходить дорогу бизнесу мистера Сэйлза, а тот тем временем выжимал из «Короны» все по максимуму.
Когда компаньоны столкнулись с первыми проявлениями общественного негодования, и стало ясно, что Армитедж подбивает толпу на активные действия, мистер Паппетс пожаловался мистеру Сэйлзу, что получил прямой ультиматум от Перси с требованием денег, и не знает что делать. Мистеру Паппетсу очень не хотелось брать в долю еще и Армитеджа, на его вкус это было бы чересчур.
«Он написал вам письмо? Значит, у вас есть его адрес? – поинтересовался мистер Сэйлз и после кивка мистера Паппетса добавил, – Дайте-ка его мне. Я напишу ему».
Во время этого рассказа я вновь, как и в случае со свидетелем, отказавшимся составить компанию мистеру Сэйлзу, непроизвольно закрыл глаза, чтобы получше представить себе эту картину. По-видимому, именно тогда, в разговоре с соседом мистер Сэйлз и решился окончательно. Знал ли он, где обосновалась Элен со своим мужем после того, как покинула Суррей? Следил ли за их жизнью? По всей вероятности, нет, коль ему пришлось просить адрес Армитеджа у мистера Паппетса.
«Пестрая лента» явилась первым напоминанием об истории, в которой он упустил свой шанс. Кроме того, в ней говорилось о смерти Элен. Вскоре после этого газеты сообщили об исках Мартина Ройлотта, однако об Армитедже в них не было ни слова. Мистер Сэйлз все еще колебался. Раздумывал, наводить ли справки о Перси и каким образом. Будет процесс. Возможно, будет и расследование. Тогда-то мистер Паппетс и заявился к нему. Перси не просто жив-здоров. Оказывается, он в отличной форме. По крайней мере, в такой, что ему хватает наглости разинуть роток на чужое. Пока мистер Сэйлз прикидывал, как бы ему сделаться вымогателем, вымогателем сделался Армитедж. Если Перси думал, что замахнулся лишь на то, что принадлежало мистеру Паппетсу, то он ошибался. Мистер Сэйлз давно уже полагал происходящее в Сток-Моране их общим предприятием, а значит, ненавистный Армитедж вновь перешел дорогу. Ему лично. Это стало последним толчком. В тот же день он отправил первое послание по адресу, переданному компаньоном.
Мистер Паппетс признался, что мистер Сэйлз не гарантировал ему, что добьется успеха, только обещал «попробовать вразумить обезумевшего от горя вдовца». «Мы должны быть снисходительными к его положению. Мне следует подобрать нужные слова, чтобы они стали ключиком к его сердцу, очерствевшему из-за преждевременной кончины женщины, которую я уважал безмерно и буду уважать до конца своих дней». И хоть в моем присутствии мистер Сэйлз никогда не подымался до произнесения столь замысловатых конструкций, мистер Паппетс упорно настаивал, что эту фразу покойного он запомнил дословно, так как был потрясен ею до глубины души. Лично мне кажется, что он ее немало приукрасил собственными эпитетами, дабы потрясти до глубины всего, что только можно, всех нас. Оставалось только поражаться, как быстро руководство собственным театром превратило того, кто собирался когда-то наживаться на детском труде, в настоящего трагика.
И хоть теперь уже из текста письма мистера Сэйлза стало ясно, что никаких требований оставить Паппетса с его Сток-Мораном в покое он не выдвигал, и что все его намеки имели отношение к некому «знанию минувших лет», Перси, что бы он нам ни говорил, это письмо вспугнуло настолько, что он предпочел затаиться во всех смыслах. Мистер Паппетс перестал получать письма из Рединга, а газеты – гневные заявления Армитеджа, так что уважение хозяина Сток-Морана к соседу существенно возросло.
Но на этом рассказ мистера Паппетса не закончился. После того, как Перси перестал науськивать ту часть местного населения, что принято называть общественностью, по Летерхэду и его окрестностям поползла молва, что мистер Паппетс заткнул Армитеджу рот то ли фунтовыми банкнотами, то ли прямиком насыпав туда доверху гиней. Предположительно, местом, откуда молва распространялась во все стороны, был тот самый домик священника. Мистер Паппетс не препятствовал таким слухам, решив, что мнимая поддержка мужа одной из героинь спектакля придаст еще больше веса его детищу, и даже присовокупил к ним сплетню собственного сочинения о том, что у Перси якобы имеется свободный доступ на территорию Сток-Морана, чем в последствии ввел в заблуждение в том числе и полицию (за что его светлость не преминул высказать ему весьма жесткий упрек). Однако, к разочарованию компаньонов, протесты их противников не закончились. После того, как новообразованный Комитет защиты Суррея добился существенного сокращения сезона, мистеру Паппетсу пришла в голову идея пригласить на оставшееся время Шерлока Холмса и доктора Уотсона. Однако величие Холмса не могло не привести в смущение даже такого человека, как он, так что обычно нахрапистый мистер Паппетс просто не знал, как подступиться к такому делу. Заинтригованный недавним успехом компаньона в непростом вопросе с Армитеджем, он обратился к мистеру Сэйлзу за советом, а также желая узнать его мнение. Мистер Сэйлз, по словам мистера Паппетса, не только одобрил замысел, но и вновь пообещал оказать посильное содействие. «Возможно, у меня найдутся особые слова и для мистера Холмса» – повторил он, словно волшебник из сказки свое дежурное заклинание. Вновь без гарантий, и все же мистер Холмс в каком-то смысле его старый знакомый, ведь он когда-то останавливался у него в «Короне». Что особенно подкупало мистера Паппетса, так это то, что мистер Сэйлз никогда ничего не обещал, что называется, «железно», не клялся здоровьем своих родственников и не грозился отсечь себе конечность, если вдруг дело не выгорит, только лишь скромно предлагал позволить ему «попробовать». Мистер Паппетс вновь позволил, и через пару дней мистер Холмс прислал письмо о своем согласии сыграть главную роль в «спасении последней сестры».
Все это я выслушивал с чувством бесконечно нарастающего недоумения. Холмс уверял меня, что уступил уговорам мистера Паппетса, тогда как, оказывается, нашему вступлению в труппу поспособствовал владелец… не старого родового поместья, а ветхой придорожной гостиницы!
– Холмс! – прошептал я, воспользовавшись тем, что внимание всего зала сосредоточилось на свидетеле. – Почему вы ничего не сказали мне?
– Что именно?
– Что мистер Сэйлз написал вам.
– Это могло как-то повлиять на ваше согласие? – отозвался он
