нужды других. Отсюда так распространена эта странная уверенность вымогателей, что им по силам мирно, едва ли не полюбовно договориться со своими жертвами. Не имея представления о самолюбии Перси, мистер Сэйлз, похоже, уверился, что тот смирился и легко расстанется с тем, что у него имеется в избытке.
Возможно, в какой-то момент он даже испугался обратного, а именно, что Перси не придет. Если так, и Армитедж снова его обманул, выходит, все зря? Все надежды?. Нет, тогда он конечно же пойдет в суд и все расскажет. Так издеваться над собой он н позволит. И все же… Месть не избавила бы его от глубочайшего разочарования. Ведь он мечтал совсем о другом. «Корона» будет стареть и дальше, он не получит денег. На что еще он хотел их потратить? Погибшие мечты занимают мысли едва ли не охотнее, чем мечты живые. Что отвлекло его от раздумий? Я знаю, что. За неделю нашей жизни в «Короне» я хорошо запомнил этот звук. Негромкий скрип входной двери…
Холмс уже позже рассказал мне, как он оторопел, когда спустился вниз и увидел мистера Сэйлза на привычном месте. Мог ли он спасти ему жизнь? Вероятно, да, если бы понял, что тот нарушил правила и без того опасной игры, и вовремя одернул его. Но ведь и сам автор этой игры нарушил правила, погубил мистера Сэйлза своей затеей с Файндом, этим подлым интервью, выставившим мистера Сэйлза перед Армитеджем интриганом, на которого нельзя положиться даже в столь простом с деловой точки зрения вопросе, как вымогательство, тогда как мистер Сэйлз до самого конца оставался честным шантажистом. Таким, который держит данное слово и не распускает язык при посторонних. Но Холмсу было не до этого. Он все еще был взбешен и по собственному признанию, едва удержался – не от уговоров, а от элементарного желания заехать трактирщику по физиономии.
Тем временем, упершись в стену с мистером Сэйлзом, сэр Уилфред ринулся в сторону его убийцы. Тот тоже, как и жертва совершил не один, а сразу два обескураживающих поступка. С убийством еще как-то можно было смириться, тем более в Олд-Бэйли, где удивляться насилию давно не принято. Но зачем было накладывать на себя руки вместо того, чтобы если не покорить, то хотя бы заинтересовать публику своей исповедью? Этого никто не мог ни понять, ни простить. Так не расстаются с миром, даже если кому-то не очень умному пришло когда-то в голову назвать такой способ исчезновения «уходом по-английски». Нет! В Англии – особенно в Англии! – перед уходом тому, кто считает себя джентльменом, обязательно следует подготовить все бумаги, закрыть нерешенные вопросы и дела, то есть предельно упростить работу душеприказчикам и всем, кто связан с историей семейства. Но Перси поступил ровно наоборот, и это выглядело куда большим грехом, чем убийство. Это было наплевательством, исполненным презрения шлепком по щеке общества. Так что каждый из присутствующих ощущал покалывание и жар в соответствующем месте. Разобраться, что к чему, вывести Армитеджа на чистую воду было не просто изъявлением любопытства, но и желанием смыть оскорбление и наказать нахала, где бы он ни спрятался.
Многие из присутствующих находились в этом же зале в тот достопамятный день, когда Перси выступал перед публикой со своей незабываемой историей про Пестренькую Ленточку. И очень многим из этих многих Перси показался тогда милым недоумком, из тех, кому на спор бросают в рот медяки, а он их ловит и хохочет заодно с теми, кого развлекает. Тот факт, что этот неумелый фантазер оказался жестоким убийцей, шокировал, но одновременно, казалось бы, и многое объяснял. Действительно, дурачок, так стоит ли глубоко копаться там, где все ясно и где в то же самое время никогда ничего до конца не будет понятно, то есть в мозгах идиота, чье сознание, подобно покосившейся крыше, тронулось и окончательно рухнуло в эту ветреную ночь?
Как ни соблазнительно было пойти по этому всё упрощающему пути, сэр Уилфред, к его чести, попытался удержать направление поисков в русле рационализма. Однако все его усилия связать заговорщицкой нитью достойную женщину с порочным мужчиной ни к чему не привели. Мисс Сэйлз ни разу не видели в обществе Перси, к тому же овдовевшего совсем недавно. Да и мог ли прельститься захудалой придорожной гостиницей сын влиятельного дельца?
Как только его светлость решился самым осторожным и деликатным образом упомянуть имя Джозефа Армитеджа, мистер Диффендер уведомил суд, что уполномочен от лица семьи мистера Джозефа выступить с заявлением. Суть свелась к тому, что, каким бы имуществом ни владел Перси, все его наследники по линии отца, все эти бесчисленные Армитеджи не желали иметь с этим дела. Таким образом, все, что Персиваль Армитедж унаследовал от покойной жены (собственное имущество он давно промотал), согласно распоряжению Джозефа Армитеджа переходило к тетке Элен, как единственной ее наследнице по линии матери. Мистер Диффендер объявил, что письмо с соответствующим предложением уже отправлено Гонории Уэстфэйл, и что его клиент не сомневается в том, что оно будет принято. При этих словах своего коллеги мистер Файнд загадочным образом приободрился, будто его подвел слух и ему вместо Гонории послышалось имя Мартина Ройлотта. Или сердцеед Мартин так уверен, что перед его напором не устоит и мисс Уэстфэйл, и что ее будущие приобретения уже у него в кармане?
Пока я размышлял над этим странным эпизодом, подоспели главные неприятности. Оказалось, что шантажист и убийца (по причинам, лично мне абсолютно непонятным) сохранили у себя письма, которыми обменивались в ходе своих, так сказать, переговоров, словно собирались, несмотря на щекотливое содержание, предъявить их суду в качестве доказательства личной правоты. Все три документа, обнаруженные полицией, сэр Уилфред придерживал до-последнего, как решающий козырь. Или его видимость в случае блефа. Когда же, наконец, пришло время их озвучить, и шантаж стал очевиден даже тем, кто верил в безгрешность человеческой натуры. Однако, к великому для нас счастью, мистер Сэйлз настолько виртуозно оформил свои претензии к Перси, что сэр Уилфред, сколько ни рассматривал на свет оба его послания в надежде, что содержащиеся в них намеки сделаются прозрачнее, так и не разобрался, за что же именно Армитеджу предлагалось раскошелиться. Заподозрить Перси в том, что в самое ответственное время его не было в номере, его светлости изрядно мешало то, что он не знал, что Перси просто обязан был быть там, где его не было. Как и все, кто в отличие от Лестрейда так и не успел приватно пообщаться с мистером Сэйлзом, сэр Уилфред даже не догадывался, что Перси вообще был в тот день в Летерхэде.
Однако его светлость не желал сдаваться. Тема вымогательства вызвала в нем очередной приступ оживленности, так что он, вместо того чтобы взять себя в руки и продолжить мерный выдержанный ход разбирательства, то есть перейти к чему-нибудь незначительному, напрочь зацепился за нее, как хватается ребенок за игрушку, ставшую нужной ровно в тот момент, когда ее пытаются забрать.
Исключительно для того, чтобы сэр Уилфред успокоился, Холмс высказал предположение, что корни трагедии спрятаны в почве относительно недавнего конфликта, разгоревшегося вокруг мероприятия мистера Паппетса и связанных с ним доходов. Всем еще было памятно, какое неприятие эта весьма оригинальная идея вызвала в округе, и как Армитедж поначалу деятельно эти агрессивные настроения разжигал, а затем внезапно переметнулся на сторону мистера Паппетса. То ли из-за того, что протесты утратили вместе с идейным вдохновителем силу, то ли потому, что сезон было решено сократить, так или иначе, страсти заметно поутихли. По версии Холмса мистер Сэйлз намекал Армитеджу на свои возможности влиять на местное общественное мнение. В частности, он мог изменить его в благосклонную для устроителей спектаклей сторону, к коим Перси после достигнутого согласия с мистером Паппетсом безусловно принадлежал. Запросив за свои труды непомерно много и не добившись от Армитеджа положительного отклика, мистер Сэйлз сделал все от него зависящее, чтобы сезон был свернут раньше срока, из-за чего
