с ироническим смирением, словно вельможа в обращении с совсем еще юным принцем, пытающимся повелевать из колыбели. – День на день не приходится. Когда ставки так высоки, я должен был предусмотреть даже относительно редкие случаи вроде появления какого-нибудь ненормального с ножом в кармане.
Этот явно притянутый за уши аргумент вызвал новый взрыв недовольства в зале, но я от души молил его светлость, чтобы он хотя бы немножко поверил Лестрейду и перестал копать дальше или хотя бы на короткое время подавился своим карандашом. Инспектор, а вместе с ним по-видимому, и Скотленд-Ярд, который он представлял, явно избрал тактику заметания под ковер всего, что только могло там поместиться, и эти усилия мы со своей стороны могли лишь горячо приветствовать.
Так и не переменив скептической мины, сэр Уилфред взялся сверять показания Лестрейда в той части, где они имели какое-либо пересечение с уже озвученными свидетельствами. Сказать, что таких пересечений кот наплакал, было бы серьезным преувеличением, ибо в тот день упомянутое животное вообще отказалось пролить хотя бы слезинку. Никто – ни одна живая душа – не слышал, о чем именно разговаривали инспектор Лестрейд и мистер Сэйлз в компании с еще одним полицейским, потому что разговор происходил на улице.
Инспектор подтвердил, что с ним действительно был суперинтендант Бартнелл. Услышав от Лестрейда, что суперинтендант был вынужден срочно уехать из Лондона по делам, сэр Уилфред согласился, что присутствие мистера Бартнелла в суде не обязательно. Однако его светлости захотелось уточнить один эпизод.
– Несколько свидетелей показали, что, переговорив с вами, погибший вернулся к себе, а вы, уже в одиночку без мистера Бартнелла, проследовали за ним и еще на некоторое время возобновили разговор.
– Совсем ненадолго, милорд.
– О чем вы говорили?
– Дело в том, что мы упустили один организационный момент.
– Какой именно?
– Мы не обсудили, каким поездом он приедет на вокзал Ватерлоо. Я вернулся, чтобы выяснить это и заодно договорился с ним, что буду ждать его на платформе. Мне хотелось лично доставить его сюда во избежание…
– Лишних расходов? – не удержался от сарказма сэр Уилфред.
– Неприятностей, милорд. Мне не давало покоя его признание насчет Лондона. Если бы столь важный свидетель по-глупому заблудился бы, и не добрался до суда в такой ответственный момент, я бы себе этого не простил.
– Похвально, инспектор. Только он и так не добрался, не правда ли? Удивительно, как, собираясь приложить столько усилий, дабы уберечь мистера Сэйлза от неприятностей в Лондоне, вы не сумели добиться того же самого в таком крохотном местечке, как Летерхэд.
Эту шпильку гордец Лестрейд был вынужден проглотить молча, однако, похоже, это не сильно его огорчило. Складывалось ощущение, что он осознавал ограниченность ресурсов судьи, и потому мог позволить себе быть снисходительным к язвительности его светлости, как к простительной слабости. Следующий свидетель, один из экскурсантов, покинувший «Корону» последним, рассказал про странный поступок хозяина, имевший место уже после нашего ухода. Как только присутствующие вслед за нами устремились к выходу и холл опустел, мистер Сэйлз предложил этому человеку задержаться, чтобы распить с ним бутылку самого лучшего коньяка, какой только имелся в его запасах. За счет заведения, чего за хозяином прежде не наблюдалось. Свидетель ради того, чтобы посмотреть представление, приехал аж из Шеффилда, поэтому был вынужден отказаться от столь заманчивого предложения. Но от мистера Сэйлза оказалось не так просто отделаться. Он провожал постояльца до самых дверей, уговаривая остаться обещанием подарить такую же бутылку в дорогу.
Некоторыми из присутствующих эти показания были поставлены под сомнение, поскольку в них были представлены сразу две несвойственные хозяину черты – щедрость и радушие. Но я все понимал и потому верил. Сердце мое сжалось от жалости.
Несомненно, несчастному мистеру Сэйлзу в последний момент изменило самообладание. Он и хотел встречи с Армитеджем, и боялся ее. Потому он и вцепился так в этого шеффилдца, что нужен был кто-нибудь, чье присутствие защитило бы его. Достаточно было удержать его подле себя до момента прихода Перси, после чего преспокойно с ним расстаться, сославшись на «дела с мистером Армитеджем». Вслух, разумеется, громко и отчетливо, на глазах у Перси, чтобы тот понял, что в случае чего найдется кому засвидетельствовать их встречу. В случае, если Перси задумал нечто нехорошее. Тем более, что наружность Армитеджа после его знаменитого выступления в суде, благодаря газетам, стала достоянием общественности. Но план сорвался, всем хотелось посмотреть спектакль, может, не в последнюю очередь, из-за моей… то есть нашей игры, которую я старался с каждым разом улучшить. Может, слухи о ней дошли даже до Шеффилда и вызвали небывалый интерес, тогда как просиживать с мистером Сэйлзом, мягко говоря, не очень занятным человеком, особого интереса ни у кого не было, и бедный мистер Сэйлз остался один-одинешенек. Я представил себе эту картину. Как опустевшая «Корона» погружалась во тьму. Как стало тихо, и как мистер Сэйлз принялся разжигать повсюду свет, дабы подбодрить себя. Как он успокаивал себя мыслями, что все будет хорошо, потому что ничего плохого он ведь не сделал. Только попросил мистера Армитеджа войти в его положение. «Корона» разваливается на глазах, и он в отчаянии, так как содержать эту развалюху нет никакой возможности. Главное, что он вовремя улизнул от сестры. Вот кого стоит опасаться, но он, молодец, был на чеку и не позволил ей всунуть нос в его дела. А с мистером Армитеджем они поладят. Он же обещал. Такое милостивое письмо, такое деликатное, с изящными выражениями, одно слово, настоящий джентльмен! А он взамен дал такое же обещание. Обещание молчать. Кроме слов у него ничего нет. Он убедит Перси, что он ему не опасен. Бояться следует того, кто может тебя погубить когда угодно, хоть через год, хоть через десять лет. Потому что человек так устроен, что может передумать. Даже, скорее всего, обязательно передумает. Дай ему только время. Сегодня ты с ним договорился, а завтра… Но насчет мистера Сэйлза Перси может быть спокоен: он не передумает. Времени нет. Дело вот-вот закроют. Это всем известно. И больше к нему никогда уже не вернутся. Знания мистера Сэйлза опасны лишь в эти дни. И за эти дни мистер Армитедж заплатит, а больше платить не придется. Мистер Сэйлз даст ему слово. Он не тот шантажист, что присосался навечно и тянет, тянет, тянет… пока все соки не вытянет. Он просит о разовой услуге. Он даже согласен написать что-то вроде расписки. Деньги получены, претензий не имеется, потому что мистер Армитедж был там, где и положено. Как же после такого идти в полицию? Перси не глуп, должен понимать. Мистер Сэйлз тоже не глуп, чтобы так поступать. А Перси не глуп еще и в том, чтобы понимать, насколько мистер Сэйлз не глуп, чтобы так поступать. Оба они не дураки, так что прекрасно обо всем договорятся. Не так уж он его обидел своей просьбой. Действительно, что такого он сделал? Просто попросил денег. В конце концов, у Перси блестящие возможности. Армитедж-старший процветает, это всем известно. Что ему стоит помочь сыну! Перси есть к кому обратиться, а вот у мистера Сэйлза нет вариантов. Нет выхода, поэтому он просто вынужден был написать. Так, наверное, размышлял мистер Сэйлз, и страх его понемногу проходил.
Инспектор Лестрейд, умеющий быть интересным собеседником в те редкие моменты, когда его агрессия утомлена бессонницей, обмолвился однажды об удивительной наивности, которая часто сопровождает действия вымогателей. Чтобы не воспринимать собственную гнусность в невыносимой полноте, мозг шантажиста проделывает ловкую штуку самооправдания. Скукоживает саму суть деяния, превращая его в почти невинную шалость. Но по той же причине притупляется и осторожность. Шантажист искренне не осознает, какое оскорбление наносит своим вымогательством. Тот, кому надлежит заплатить, должен всего-то войти в положение того, кому так нужны средства. В самом деле, это ведь не так трудно, если постараться! Всего лишь попытаться понять
