признание, что много лет назад, когда ее брат заполучил «Корону», не обошлось без дрязг. Потому что заполучил в личное пользование, тогда как их отец завещал гостиницу детям в равных долях. Мисс Сэйлз не стала учинять тяжбу и давно простила брата. Теперь это было поставлено под сомнение. Не вынашивала ли она все это время планов мести? Думаю, если бы в зале суда присутствовали местные жители, наверняка нашелся бы не один человек, готовый поручиться за такую добропорядочную и сердечную мисс Сэйлз, но на ее беду практически все свидетели, за исключением официальных лиц, ограничивались кругом недавних знакомых ее брата, что позволило его светлости, в который уже раз за день почуявшему, что разгадка вновь затаилась где-то совсем близко, довольно долго не униматься.
Наконец, после того, как бедную женщину отпустили утирать слезы, настала очередь весьма неожиданного свидетеля. Оказывается, в ряды посетителей заключительного представления затесался тот самый репортер, который уже освещал предприятие мистера Паппетса на начальном, так сказать, этапе, то есть еще до привлечения к нему нас с Холмсом, и выдержки из статьи которого я уже цитировал. Мистер Джуи решил сделать еще один репортаж, посвященный завершению сезона, и приехал заранее не только для того, чтобы гарантированно заполучить билет, но и с тем, чтобы погрузиться в атмосферу прощающегося с публикой и уходящего на покой Сток-Морана. К его изумлению частью этой атмосферы оказались сотрудники Скотленд-Ярда. Его наметанный глаз узнал сразу двух инспекторов департамента, что называется, первого калибра. Сначала буквально у него на глазах инспектор Лестрейд задержал в дверях «Короны» спешащих к выходу Шерлока Холмса и доктора Уотсона, то есть нас с Холмсом, как уже понял читатель, знакомый с соответствующим эпизодом в моем дневнике. Потом свидетель подробно описал свою слежку за нами: рассказал, как мы втроем довольно долго прогуливались по территории, куда его, по счастью, не допустили. Через прутья ограды он пристально следил за тем, как мы бродили по парку, так что от его пронырливого взора не укрылось ни то, как Холмс вскакивал со скамейки и начинал кружить вокруг нас, ни то, как вслед за Холмсом подскакивал Лестрейд и они вдвоем начинали кружить вокруг меня. В общем, этот газетный писака, будь он неладен, передал нашу незабываемую беседу с инспектором во всех подробностях, за исключением ее содержания, поскольку произнесенные в тот час слова его ушам, без сомнения, таким же пронырливым, ввиду приличного удаления оказались, если можно так выразиться, не по зубам.
Тем не менее, этот рассказ привел его светлость в такое взбудораженное состояние, что нам пришлось довольно долго уверять суд в том, что вся эта буря в парке развернулась исключительно из-за просьбы Лестрейда помочь ему попасть на спектакль без билета и з-за нашего отказа участвовать в столь отталкивающем, хоть и мелком правонарушении. Но оказалось, что это еще не все. Тот же самый свидетель рассказал, что через некоторое время инспектора Лестрейда сменил инспектор Джонс, по обыкновению, куда более шумный и заметный во всех смыслах. С ним прибыли еще люди. Он распоряжался вовсю и вообще вел себя, словно помещик, вернувшийся в родное имение. С этим даже мне пришлось согласиться. Репортер попробовал невинно пошутить, спросив Джонса, не он ли и есть тот самый Мартин Ройлотт, который так живо всех интересует, но у инспектора, опять же по обыкновению, было дурное расположение духа, так что он отослал шутника в выражениях, столь же однозначных, что и направление, куда тому надлежало удалиться. Из слов все того же лица можно было сделать уверенный вывод, что в отличие от инспектора Лестрейда инспектору Джонсу удалось попасть на представление. С чем мы Джонса от всей души и поздравили. Прямо в суде, невзирая на его отсутствие, зато в присутствии сэра Уилфреда, оставив его светлость в обескураженном состоянии. Он явно ожидал более значимых комментариев, однако лично я позволил себе лишь укоризненное замечание насчет устроенной инспектором Джонсом и его командой вакханалии и выразил надежду, что впредь полиция будет отправлять в приличные места (то есть на наши спектакли) людей с соответствующим воспитанием и вкусом.
Другие свидетели из числа тех, кто имел привычку засиживаться в баре у мистера Сэйлза, указали на то, что воскресное появление Лестрейда в «Короне» было не первым. Вечером в четверг он уже посещал хозяина и беседовал с ним. Причем, в компании с еще одним полицейским. По виду, начальником.
Затем пришла очередь мистера Файнда. В его показаниях тоже фигурировал Лестрейд. Адвокат пояснил, что дал интервью газетам, предварительно заручившись обещанием инспектора насчет того, что мистер Сэйлз обязательно выступит на сегодняшнем заседании. На вопрос его светлости, стоило ли так в открытую заявлять обо всех вопросах, которые свидетель намеревался закрыть в суде, адвокат признал, что это было его оплошностью, вызванной тем, что он изрядно перенервничал в последние дни из-за слухов, что сегодняшнее слушание станет заключительным, и что ему не удастся отстоять интересы обкраденного, всеми позабытого и бесконечно одинокого Мартина Ройлотта.
Вся эта бесконечная последовательность кивков, словно на заказ, в одну и ту же сторону привела к тому, что публика принялась энергично крутить головами, высматривая… поинтересоваться вслух, кого это с таким интересом высматривают все эти люди, означало бы подать заявку на участие в конкурсе на самый идиотский вопрос, когда либо произнесенный в Олд-Бэйли.
Наконец, всеобщее вожделение было утолено: на свидетельскую трибуну таки пригласили инспектора Лестрейда. Он выглядел довольно спокойно и даже буднично, хотя не мог не понимать, что сделался на какое-то время центральной фигурой процесса. Он подтвердил, что заезжал в четверг вечером в «Корону» специально, чтобы убедиться в готовности хозяина выступить в понедельник в суде с теми показаниями, что он уже дал ему ранее при их первом разговоре. Мистер Сэйлз заверил его, что проблем с ним не будет, и только попросил оплатить его расходы на поезд в оба конца и на передвижение по Лондону, который он, к слову сказать, плохо знал.
– Это вы попросили его перебраться на три дня к сестре?
– Да, милорд.
– Для чего?
– Обычное дело, милорд, перестраховка.
– Вот как? – удивился сэр Уилфред. – «Пере» означает лишнее. Для вас избыточные действия – обычное дело?
– Дело в том, милорд, что на этого свидетеля мы возлагали особые надежды. Следует сказать, что в последнее время в стенах его заведения сложилась обстановка… не то, чтобы опасная, но такая, что заставляла насторожиться.
– Что вы имеете в виду?
– Нездоровая, если уж честно. Много спиртного, милорд. Много разгоряченных людей, а у мистера Сэйлза, к слову сказать, характер был не сахарный. Проще говоря, я не хотел потерять свидетеля вследствие глупого и трагичного инцидента.
Эти слова инспектора потонули в недовольном гуле. Как я уже говорил, в зале оказалось немало тех, кто недавно посетил Сток-Моран и прошел, что называется, духом и плотью через эту самую «обстановку», поскольку побывать в Сток-Моране и не уделить хотя бы часть своего времени «Короне», особенно после того, как мистер Сэйлз снабдил свое заведение «всем необходимым» и вдобавок по сносной цене, казалось чем-то вроде пусть и безопасного для окружающих, но все же сумасшествия. Некоторые из всего времени, проведенного в Суррее, только и запомнили, что ряд бутылок всех цветов радуги за спиной мистера Сэйлза, а что было дальше, как ни силились, припомнить не могли, и были вынуждены почерпнуть информацию о собственном посещении спектакля из газет. Неудивительно, что все эти люди почувствовали себя задетыми высказыванием инспектора. Насколько разгоряченными они были под крышей «Короны», теперь уже было не важно. Главное, что сейчас они готовы были прийти в то же самое состояние уже без напитков мистера Сэйлза.
– Свидетели показывают, что у погибшего все было вполне прилично, – заявил сэр Уилфред таким тоном, будто представлял интересы общества защиты выпивох. – Что касается драк, я имею в виду.
– Я же сказал, милорд, – перестраховка, – ответил Лестрейд довольно-таки спесиво и одновременно
