Андерсон вел себя так, будто является тайным поклонником если не самого Холмса, то рассказов о нем.
– Дело не в мести, а в заделе на будущее. Если департамент станет откатываться, сдавая позиции без боя…
– Если департамент примет этот ваш «бой», возникнет ситуация «слово против слова». Холмс на пике популярности, тогда как полиция, главным образом в вашем лице, опростоволосилась. – Несмотря на акцент на моей персоне, складывалось впечатление, что прорвавшаяся у Андерсона неприязнь относилась целиком к ведомству, которое он же и возглавлял. – Возникнет закономерный вопрос, зачем врать Холмсу. Тогда как, зачем врать полиции, понятно всем. Предъявление суду слов, высказанных в частной беседе, будет выглядеть, как попытка не просто отмыться, но и свалить вину на успешного конкурента.
– Единственный шанс состоит в том, чтобы если не доказать, то хотя бы посеять подозрения насчет причастности Холмса к убийству Сэйлза, – высказал свое мнение Сэр Эдвард. Он уже с минуту или больше помалкивал, выдавая кислой миной то, сколь тягостно ему принимать правоту Андерсона. – Встречный выпад – всегда наилучшая тактика.
– Следствием установлено, что сам он этого не делал, – тут же отреагировал глава департамента.
– Так может, он был в сговоре с Армитеджем? – предложил сэр Эдвард. – Заманил Сэйлза назад в «Корону» и предупредил сообщника? Подумайте, можно ли что-нибудь сделать в этом направлении. Допустим, Армитедж от нечего терять решил покончить с собой, благодаря чему у Холмса появилась возможность остаться в стороне.
– Против этой версии слишком много фактов. В первую очередь, письмо Сэйлзу. Его написал Армитедж, и в нем при всем желании не найти ни намека о Холмсе. Кроме того, не стоит забывать и о Файнде. – Андерсон взглянул на меня с тем же выражением, как и до того. – Тот, кто уговорил его разболтать все газетчикам, обязан был обеспечить гарантии, что свидетель доживет до суда.
Сэр Эдвард еще немного помолчал, затем взглянул на часы и поздравил присутствующих с тем, что, коль решено отползать, еще осталось некоторое время на то, чтобы подумать, как это сделать.
Глава тридцать пятая. У всех свои слабости
Из дневника доктора Уотсона
Окончание записи от 26 апреля 1892
Поскольку оба погибших были связаны с рассматриваемым делом, сэр Уилфред не упустил возможность присоединить свежую историю к имеющейся. Его мечта сбылась. Слушания, упершиеся было в тупик и оттого утратившие в последнее время остроту, продолжились дознанием по поводу смертей Арчибальда Сэйлза и Персиваля Армитеджа.
Впервые за все время процесса мистер Файнд имел откровенно потерянный вид. Вспоминая тон его последнего интервью, я было не сумел удержаться от скромной и очень тихой радости, но тут же одернул себя. Все-таки ценой отмены всех заявленных адвокатом сенсаций стала человеческая жизнь. Смерть сближает ушедших с теми, кто остался, даже если отношения меж ними были далеки от благополучных. Во всяком случае, со мной это правило работает настолько, что порой мне кажется, будто загробный мир располагается прямехонько у меня внутри. Тем не менее, Холмс понемногу приучил меня к мысли, что во всем, что бы ни случилось, нужно искать повод для оптимизма. На сей раз такой повод заключался в том, что нам пришлось давать показания только насчет событий минувшей ночи. Правда, дважды за один день – полиции и затем суду, в связи с чем возникли некоторые затруднения.
На наше счастье, пока полицейские производили осмотр места трагедии, у Холмса выдалось несколько минут, чтобы объяснить мне, что именно произошло между нами с Перси, то есть о чем следует говорить, а о чем – нет. Категорическое «Нет» касалось рассказа Перси о том, в чем заключался его план, и как он провернул его четыре года назад. Несмотря на то, что Лестрейду пришлось смириться с отказом Холмса поделиться с ним признаниями Армитеджа, отразить такой категорический жест в протоколе допроса представлялось неприемлемым даже самому Холмсу. В отличие от посрамленного собственным провалом инспектора у сэра Уилфреда с его несколько навязчивым любопытством не было причин проявлять подобную уступчивость.
А значит, заключил Холмс, Армитедж вообще обошел стороной эту тему, ни словом не обмолвился, и нам попросту нечем помочь следствию. Но в таком случае возникал вопрос, который уже озвучил Лестрейд, а именно чем же мы были заняты все то немалое время, пока Перси на самом деле в подробностях и неспешно, деталь за деталью, рассказывал нам о том, о чем, согласно нашим показаниям, он так ничегошеньки и не рассказал? Подразумевалось само собой разумеющимся, что сразу после окончания спектакля (это время было установлено достаточно точно) мы возвратились в «Корону», где, опять же согласно нашим же показаниям, застали убийцу и его жертву. Куда ж мы могли еще податься в этой глуши! Поскольку к тому моменту Перси уже успел расправиться с мистером Сэйлзом без нашего участия, мы не могли сослаться на то, что хотя бы некоторая часть совместно проведенного с ним времени ушла у нас на это занятие. Утверждение, что мы по пути назад заблудились в парке, через который шныряли целую неделю по нескольку раз за ночь в обоих направлениях, или что мы нашли себе там какое-то развлечение, выглядело бы недостаточно убедительным. Собиранием грибов в апреле обычно никто не занимается. Как говорится, слишком рано. Тем более, не принято отдаваться этому занятию в ночные часы. Как говорится, слишком поздно. Ситуация казалась тупиковой, однако Холмс нашел выход. Оказывается, все то время, что мы вчетвером, считая покойника, проторчали в нашем номере, Холмс потратил на то, чтобы убедить Перси сдаться властям. Поскольку об обстоятельствах смертей Ройлотта и Элен решено было умолчать, выходило, что убийство Сэйлза первое в послужном списке начинающего преступника. А значит, убийца пребывал в шоке от непривычных ощущений и не знал, к чему склониться – укокошить вслед за шантажистом еще и нас, или же просто удрать, свалив свое грязное дело на нас. Холмс воспользовался неустойчивым психическим состоянием Армитеджа и до бесконечности приводил ему самые разные доводы в пользу того, что он поступил плохо, а потому исчезнуть и поживать себе спокойно с железным алиби будет некрасиво, и значит, остается единственный выход – во всем признаться.
– Ну, или, в крайнем случае, застрелиться, – закончил я его мысль за него.
– Нет, Ватсон! Запомните, именно, сдаться добровольно с чистосердечными признаниями, – подчеркнул Холмс, поглядывая с беспокойством в сторону нашей комнаты, откуда в любой момент мог вынырнуть Лестрейд, дабы приступить к нашему допросу. – Мы потому и не стали допытываться у него насчет всех этих безобразий, о которых он нам рассказал, что думали, что он расскажет о них полиции, а раз он нам о них не рассказал, и полиции тоже, то нам и нечего рассказывать.
– Так рассказал или нет? – решился я уточнить, тоже начиная нервно поглядывать в ту же сторону. – Прошу прощения, Холмс, но вы только что сказали…
– Вы невнимательно следите за мыслью, Ватсон. Коль мы его не просили, значит, он и не рассказал. Не станет же он набиваться почем зря! Но, чтобы вы не запутались, я должен был уточнить, о чем именно он нам не рассказал, но вы все равно запутались.
– И полиции.
– Что?
– И полиции тоже не рассказал… ладно, Холмс, продолжайте. Кажется, я начинаю понимать.
– Так вот. Я сказал, как вы заметили, что он нам рассказал, для того, чтобы довести до вас, что он не рассказал нам не про что-нибудь этакое, а именно про то, о чем он нам рассказал, но про что полиции ни в коем случае знать не следует. Так что забудьте все, о чем он нам рассказал, я вам потом на досуге, когда вы усядетесь за свой дневник, расскажу все по-новому.
– Забыть, словно ничего и не было?
– Вот именно. И пожалуйста, не перепутайте.
Вопреки моим опасениям, наше общение Лестрейдом прошло если и не с блеском, то и не так чтобы уж очень катастрофически. Допрос больше напоминал беседу знакомых и вдобавок порядком уставших людей. Сонливость вкупе с пережитым стрессом придали мне добрую порцию раскованности. Еще
