недавно я был готов умереть, если только это послужит доброму делу. Теперь, когда Холмс убедил меня, что высшая справедливость наступила, и что зоркости и здравомыслия в ней куда больше, чем в некоторых положениях нашего небезупречного закона, мне удалось если не наравне с ним, то в немалой степени избавиться от чувства вины перед теми, перед кем предстояло держать ответ. Он будет достойным при любых обстоятельствах. Суть не изменится, даже если подкачает форма. В конце концов, это мы, а не Лестрейд рисковали жизнью, мы задержали убийцу до прибытия вразвалку пришлепавшего подкрепления. Преступник сам избрал себе наказание, но возьмется ли кто-нибудь, если такая возможность представится ему лично, лишить такого права даже самого закоренелого грешника? Проникшись такими мыслями, я почти с вызовом смотрел на Лестрейда, и он, почувствовав преимущество моего духа, сразу же сделался покладистым настолько, что даже помог мне выпутаться в тех местах, где я забыл, что мне велел говорить Холмс. Не зная, что именно Холмс мне велел, инспектор просто зачитал мне то, что Холмс продиктовал ему за несколько минут до меня, и я так же просто подтвердил, что так все и было.
Однако несколькими часами позже в Олд-Бэйли не обошлось без нервотрепки. Некоторым свидетелям запомнился странный обмен репликами во время последнего разговора Холмса с хозяином «Короны», особенно двусмысленное, если не сказать угрожающее обещание Холмса продолжить общение по окончании спектакля. Но в нашу пользу сыграло другое свидетельство. Человек, проверявший билеты на входе, на случай, если появятся опоздавшие, оставался возле арки еще с четверть часа после того, как экскурсанты, а вслед за ними и мы проследовали в Сток-Моран. Со своего места он видел, как в «Корону» вошел какой-то человек. Поверхностное описание, насколько позволяло освещение возле гостиницы, куда больше подходило Армитеджу, чем кому либо из нас.
Согласно полицейскому отчету кровь была найдена в четырех местах. Больше всего ее было на голове мистера Сэйлза и на груди Армитеджа, куда он стрелял. Остальное – на рукаве плаща Перси и на небрежно вытертой рукояти его револьвера. Оружейник, продавший его Армитеджу, опознал свой товар. Самообладание не отказало Холмсу даже в критическую минуту. Или же так проявила себя его исключительная чистоплотность. Дело в том, что он ужасно не любит в чем-либо вымазываться. Особенно в крови. И тем более, на дух не переносит пятен на одежде. Его прямо таки передергивает от этого. Если же кто-нибудь принуждает его к этому (например, я, когда толкая дверь, заставил его упасть на окровавленного мистера Сэйлза), он не успокоится, пока не приведет себя в порядок. В тот момент я уже сидел на полу спиной к Холмсу и не видел, как он, не обращая внимания на наставленный на него револьвер, спокойно завернул внутрь ворот своего пальто и заколол его булавкой так, что часть воротника, пропитанная кровью мистера Сэйлза, оказалась скрытой от глаз.
Булавка на столь видном месте придала Холмсу немного фатоватый вид. Еще на допросе это не укрылось от внимания Лестрейда, наблюдавшего моего друга за несколько часов до этого в безупречно строгом образе, но, как известно, для джентльмена нет более интимной темы, чем предметы туалета. Затронуть ее хотя бы намеком, не говоря уже о том, чтобы попросить отколоть булавку, даже этот человек позволить себе не смог. Чтобы не вызывать лишних подозрений, Холмс не пожелал заехать домой и сменить пальто на плащ и так и отправился в суд в заляпанной чужой кровью одежде с нахально пришпиленной булавкой на груди.
С самого начала и все то время, пока шло разбирательство, сэр Уилфред вел себя так, будто разгадка притаилась совсем рядом от него – ерзал и многозначительно поглядывал на всякого, кто в тот момент давал показания. Исходящий от него треск древесины казался в тот день особенно скрипучим.
Его, как и всех в зале, крайне заинтриговали те маневры, которым мистер Сэйлз предался в последние дни и даже часы своей жизни. Исчезновение трактирщика уже само по себе выглядело странным, но внезапное появление… знал ли мистер Сэйлз сам, чего он хочет, или, быть может, запутался, что должен отсутствовать, а не присутствовать в «Короне»? Все понимали, что ключ к тайне еще может быть найден, хотя при покойных, сколько ни обыскивали их карманы, его так и не обнаружили. Когда же выяснилось, что последние три дня мистер Сэйлз прожил не где-нибудь, а у сестры, которую не жаловал настолько, что не стеснялся обсуждать ее в дурном тоне со своими постояльцами, это произвело настоящую сенсацию. Сообщил об этом инспектор Смит. Тот самый, который от имени местной полиции расследовал обстоятельства смерти доктора Ройлотта и успел отчитаться об этом дважды – сначала перед коронером и повторно в марте этого года перед сэром Уилфредом. На сей раз он показал, что, начиная с пятницы, по поручению инспектора Лестрейда ежедневно навещал Сэйлзов, а точнее мистера Сэйлза, потому что указания инспектора из Скотленд-Ярда касались именно его.
– Инспектор Лестрейд поручил вам…, – повторил вслед за ним и тут же осекся заметно опешивший сэр Уилфред.
– Приглядывать за мистером Сэйлзом, можно сказать так, милорд. Инспектор заехал в наш участок рано утром в пятницу и передал мне это задание.
– Приглядывать, чтобы что?
– Чтобы мистер Сэйлз не сбежал из ее дома. Всем известно, что они с сестрой были как кошка с собакой. Впрочем, мисс Сэйлз это не касается. Милейшая женщина, все это знают, милорд.
– По-вашему, мистер Сэйлз нуждался в этом?
– Не могу знать, милорд. Инспектор Лестрейд довел до меня только то, что мистеру Сэйлзу крайне важно будет до понедельника находиться под ее присмотром. И попросил заодно напоминать ей об этом.
– Очень интересно. Крайне… То есть у него была с нею договоренность?
– Если судить по тому, как вела себя мисс Сэйлз, думаю, да, милорд. Она выглядела как человек, до которого довели суть дела.
Отпустив главного представителя полиции Летерхэда, сэр Уилфред тут же вызвал сестру погибшего.
Насчет мисс Сэйлз инспектор Смит не ошибся ни разу. Она и впрямь оказалась исключительно добропорядочной женщиной, пусть и невзрачной, что не редкость в сельской местности, зато искренней и мягкой. Впоследствии газеты уделили немало внимания ее доброму взгляду, открытой и вместе с тем сдержанной речи и скромной манере поведения. И она действительно предстала перед судом человеком, до которого довели суть дела.
Так и было: инспектор Лестрейд предупредил ее приглядывать за братом, в частности, наказал, чтобы она не позволяла ему отлучаться и уж тем более возвращаться в «Корону». С той же целью ее навещал инспектор Смит. Поэтому, когда днем в воскресенье местный пастушок доставил в ее дом письмо для брата, она встревожилась. Разумеется, не за покинутых овец. От кого было письмо, и что в нем было написано, она не знает. Прочтя письмо, брат разорвал его на мелкие клочки и собирался выбросить, но после взгляда в ее сторону передумал и сунул в карман. Затем отвел дожидающегося мальчишку в сторону и что-то быстро и негромко ему сказал. Что именно, она не расслышала. Как только юнец ушел, мистер Сэйлз принялся в неистовом возбуждении расхаживать перед домом. Промучившись примерно с час-полтора, он собрался и, так ни слова не сказав сестре, едва ли не опрометью покинул ее дом. Она пыталась уговорить его остаться. Если у него дела, почему бы ему не решить их в ее доме? «Еще чего! – взвился ее брат. – Так и ждешь, чтобы всунуть свой нос! Все никак не успокоишься, мечтаешь обобрать меня! Не выйдет!» Изумленная женщина не нашлась, что сказать, и Сэйлз с торжествующим видом ушел.
Сэр Уилфред, жаждая докопаться до сути, принялся копаться в семейных взаимоотношениях Сэйлзов. «Что значит „мечтаешь обобрать“?» – допытывался его светлость. Ее брат не ошибался? Она действительно мечтала об этом? Если да, то с каких пор? Несчастная мисс Сэйлз совсем растерялась. Она и так мучилась от мысли, что не выполнила поручение полиции, и что это послужило причиной смерти брата. Теперь же из нее, порядком смущенной, буквально вырвали
