пока Армитедж расстреляет их, а ж потом арестуете его. Тем более, что после двойного убийства вздернуть его не составит труда. В этом суть вашей философии: каждый пусть получит свое. Вас нисколько не заботит, что получит на свою голову Департамент. Я себе такое позволить не могу.
– Но ведь я за тем и еду, чтобы его предупредить. По плану Холмс не ходячая мишень, а равноценный участник операции. Если бы я собирался подставить его под удар…
– Это вы сейчас так думаете. Возможно, даже верите в это. Но когда возникнет такая возможность… Соблазн слишком велик, инспектор, признайтесь. Избавить вас от этого соблазна моя прямая обязанность. Вы еще скажете мне за это спасибо.
* * * * *
– Многое из того, что здесь было сказано, лично у меня вызывает удивление. Не знаю, как у моих коллег…, – важное ответственное лицо покрутило головой, оглядывая остальных членов комиссии и как бы допуская тем самым, что возможны и иные мнения. Если и так, это было излишним. Лица собравшихся выражали точно такое же суровое недоумение. Разумеется, кроме нас с Джонсом. Недоумевать, пусть даже и сурово, на собственный счет было бы непозволительной роскошью, так что наши лица устойчиво и слаженно выдерживали выражение глубочайшего уныния и раскаяния буквально во всем. Суперинтендант, полагавший, что имеет основания принадлежать к числу субъектов разбирательства, но отнесенный ими в большей степени к объектам, и находящийся из-за этого где-то на стыке, был вынужден применять поочередно маски обоих типов, тем самым представляя в одном лице обе группы участников. Пару раз, когда он попробовал одновременное совмещение, я был близок к окончательному краху, ибо удержаться от смеха при виде сурового уныния или недоумевающего раскаяния было крайне тяжело.
– Но не будем сейчас о причинах того, из-за чего мы собрались, – заключило тем временем важное ответственное лицо. – Гораздо важнее вопрос, что со всем этим делать.
Мне не хочется упоминать здесь имя важного лица. По той же причине, по которой важное лицо предпочитает не называть напрямую то, из-за чего все собрались. Оба мы не мазохисты, чтобы наслаждаться глубиной падения.
И все же, хотя бы ради понимания масштаба бедствия, придется сказать, что важное лицо зовут сэром Эдвардом. Иначе говоря, приключения скромного инспектора вынудили побросать дела главного начальника всей лондонской полиции. Когда-то он имел несчастье получить на охоте серьезное увечье [Главный комиссар полиции Лондона сэр Эдвард Брэдфорд в Индии на охоте в схватке с тигром потерял руку – прим. ред. газеты «Финчли-ньюс»]. Несмотря на это, сэру Эдварду далеко до вида жалкого калеки. Скорее, отсутствие руки придает ему еще более зловещий вид, словно пирату. Всем известно, что конечность он потерял при встрече с бенгальской тигрицей. Некоторые из этих скупых сведений вполне логично заключили, что виной тому страшные зубы гигантской кошки. Некоторые, кто не знает сэра Эдварда. Я же склонен думать, что рука просто таки оторвалась при попытке несчастного животного удрать, словно нашкодивший кот, от сэра Эдварда. Будущий Главный комиссар слишком крепко держал беднягу за загривок и так и не пожелал разжать пальцев, когда та, поджав уши и хвост, рванулась от него со всей силой своего отчаяния.
Сейчас он разглядывает группу отчитывающихся с таким видом, будто пытается выбрать из нас троих того, кого можно будет удавить одной рукой. Размеры Джонса не охватываемы в принципе, шея суперинтенданта, как и весь он, подозреваю, выполнена из стали, так что мне следует держаться осмотрительнее.
«Двуглавая комиссия», – невесело пошутил суперинтендант, когда узнал, что по нашу душу собрались оба главных полицейских начальника. Такого не бывало никогда. Не в последнюю очередь еще и потому, что эти двое откровенно недолюбливают друг друга. Адвокатское прошлое Андерсона не по душе сэру Эдварду. Для лучшего понимания этого человека следует учитывать, что охота для него своего рода сорт любви. Точнее, проявление уважения, признание равенства. Иными словами, сэр Эдвард стреляет из ружья только в тех, кого искренне любит и кем восхищается. Он много охотился на львов, тигров и слонов, но ни разу – на ящериц. В свою очередь, Андерсон, возглавивший департамент относительно недавно, все еще не расстался с ощущением вечного визави полицейским ищейкам.
За три часа до моего возвращения из Рединга в Ярд доставили телеграмму из Летерхэда, передавшую в общих чертах суть произошедшего, так что прибытие мое пришлось на пик нервических настроений. Пары фраз оказалось достаточно, чтобы паника, словно пожар своими огненными языками добралась до этажа начальства. В том, что Ярд настигло неслыханное фиаско, уже никто не сомневался. Потеря одновременно главного подозреваемого и ключевого свидетеля – такое могло разве что присниться в кошмарном сне, да и то вряд ли. Когда я добрался до набережной Виктории, до начала судебного заседания оставалось чуть больше двух часов. За это время требовалось успеть принять решение относительно линии, которой будет придерживаться полиция, отчитываясь перед его светлостью и присяжными. Потому сэр Эдвард и не пожелал заниматься выяснением причин. До поры.
Некоторым преимуществом было то, что Холмс уже обозначил свою позицию. Она являлась очевидным продолжением линии уклончивости, утаивания и даже лжи, и все же утешало хотя бы то, что сюрпризов от него уже не будет. Его показания, полученные десять часов назад, были весьма скудными и в целом не вызывали доверия, так как были лишены конкретики, а кое-где выглядели даже пространно, однако опровергнуть их возможности не просматривалось, так как явных противоречий или нестыковок они не содержали.
Предстояло решить главный вопрос – отталкиваться ли Ярду в своих официальных заявлениях от позиции Холмса (проще говоря, подстраиваться к ней) или же пытаться ей противодействовать. И есть ли, в случае второго, достаточные ресурсы.
– Давить или отползать? Вот что мы должны решить, джентльмены. На остальное нет времени, – сформулировал в своей манере сэр Эдвард задачу и жестко поскреб клешней плечо над пустым рукавом.– Есть ли еще хоть что-нибудь помимо этого? – Клешня словно пресс-папье тяжело легла на протокол допроса Холмса. – Пусть, не официальное.
Я рассказал обо всем, что узнал от Холмса незадолго до спектакля, подчеркнув, что он намерен отрицать все то, что слетело с его языка, по сути, в самый неудобный для него момент.
– Но эти сведения хотя бы правдивы?
– Правдивы и, думаю, исчерпывающи в том смысле, что тогда Холмс рассказал все, что знал.
– И все же, как я понимаю, их недостаточно для раскрытия дела, даже если бы он их признал?
– Именно так, сэр, потому что, будучи пешкой, он знал далеко не все.
– Если так очевидно, что он от них открестится, стоит ли каленым железом вырывать из него то, от чего мало толку? – Неискоренимый адвокат Андерсон под каленым железом подразумевал любое, даже ничтожное давление. Слишком осторожный и лучше, чем кто бы то ни было, знающий все возможные уловки защиты он потому и отчетливее остальных осознавал, насколько призрачны шансы. Не удивительно, что именно от него прозвучал первый намек пойти на попятный.
Обсуждение свелось к тому, есть ли у полиции какие-либо цели помимо главной – собственно раскрытия дела, если она не достижима. Цели, которые можно было бы попытаться реализовать на последнем слушании. «Показать, какая Холмс, в сущности, жалкая фигура – чем не задача?» – предложил я. Задача, как ни парадоксально, имеющая прямое отношение к репутации Ярда. Наша ситуация с Холмсом потому и обладает всеми признаками бульварного романа, что создалась исключительно благодаря творчеству анонима, предпочитающего этот самый жанр. Законы этого жанра неумолимы – существование героя неизбежно подразумевает присутствие антигероя. Бессмысленно пытаться пресечь поток надуманной и бессодержательной критики в адрес департамента, не исключив такое же пустое славословие в адрес антагониста. И то и другое высосано из пальца, однако первое является прямым следствием второго.
– Иначе говоря, вывалять его в грязи? Вы предлагаете опуститься до сведения счетов? –
