Только сейчас я вдруг поймал себя на мысли, что не знаю, имеется ли у них оружие. Я решил было последовать за всеми, но Холмс поймал меня за руку. На лице его обозначилось такое блаженство, что я мигом все понял. Убийца, он же последний свидетель, предпочел покинуть сцену. Позже я неоднократно прокручивал в голове их финальный разговор, пытаясь понять, не подталкивал ли Холмс Армитеджа к такому решению, но не нашел ни намека на это. Напротив, Холмс до последнего поддерживал в нем надежду, что до некоторой степени было даже удивительно.
Лестрейд спустился назад почти сразу. Лицо его было не только мрачным, но и злым.
– Откровенно говоря, Холмс, я надеялся, что вы хотя бы попробуете обезоружить его.
– Откровенно говоря, инспектор, я надеялся на обещанные мне тигриные прыжки, перехваченную руку и выстрел в потолок… сказали бы уже сразу, что все это предстояло проделать лично мне.
– Все пошло кувырком, – устало констатировал Лестрейд. – Конечно, не без нашей вины. И все же, коль вы оказались в такой ситуации… в конце концов, вас же было двое против одного…
– Так и мечтаете, чтобы нас прикончили.
– Мечтаю, чтобы меня разбудили. – Таким подавленным я еще никогда Лестрейда не видел. Свидетель и преступник закончились разом.
– Не узнаю вас, инспектор, – попытался подбодрить его Холмс. – Что за мрачный вид! Не вы ли хотели, чтобы убийца был наказан?
– Правосудие вершит закон. Самоубийство с точки зрения суда лишь еще одно убийство с целью избежать признания и скрыть улики.
– Бросьте. Все получили по заслугам.
– Кроме вас. – Лестрейд с прежней неприязнью, так хорошо знакомой нам, взглянул прямо в глаза Холмсу. – Вы, конечно, снова погрузитесь в глубокомысленное молчание.
– Ваша догадливость делает вам честь, инспектор.
– Хотя теперь-то, думаю, вам есть что сказать.
– Не понимаю, о чем вы.
– Не валяйте дурака, Холмс! Когда-то он сделал из вас идиота. Не станете же вы утверждать, что теперь, когда представилась возможность похвастать, он не воспользовался этим шансом.
– Почему бы вам, инспектор, не поверить в его скромность?
– Если он набрал в рот воды, то чем вы там с ним занимались битый час?
– Вы хотите, чтобы я разгласил тайну исповеди?
– Вы это серьезно?
– Вполне. Меня не просили передавать информацию кому бы то ни было. А я, как вы знаете, не действую без полномочий. Возможно, в качестве дружеской услуги я смогу удовлетворить ваше любопытство. Естественно, не для протокола. И не сейчас.
Глава тридцать четвертая. Вся полицейская рать…
Из записей инспектора Лестрейда
25 апреля 1892
«Уважаемый мистер Сэйлз! К моему глубокому сожалению, дела не позволили мне ответить вовремя на ваше первое письмо. От всей души благодарен вам, что вы не сочли за труд еще раз напомнить мне о ваших ближайших планах. Что касается их, у меня сложилось впечатление, что вы собираетесь принять участие в деле куда менее выгодном, чем то, что я готов предложить вам. Если вы еще не связали себя обязательствами, буду рад встретиться с вами и удовлетворить ваши запросы. Искренне ваш, Персиваль Армитедж»
Предельно ясно. Не хватает только приписки «Наличными либо чеком, по вашему усмотрению».
Это письмо было найдено в той самой комнатке Сэйлза, которую он превратил в склад на время нашествия туристов. Хозяин не рассчитал, что театральный сезон в Сток-Моране окажется недолгим, так что она все еще была заставлена ящиками нераспроданного бренди, шерри и виски. Как установило расследование, письмо было доставлено в почтовое отделение Летерхэда с вечерней почтой в среду, а утром в четверг почтальон добрался до «Короны» и передал его Сэйлзу лично в руки.
Содержание и дата прояснили все. В частности, внезапный отказ Сэйлза выступить свидетелем в Олд-Бэйли, которым он огорошил нас с суперинтендантом вечером того же дня, а также его возвращение в «Корону» вопреки моему строжайшему наказу. Забавно, что и тот, кого он шантажировал, оказался бережлив и аккуратен в обращении с корреспонденцией. Вслед за «Короной» такой же обыск был произведен в доме Армитеджа в Рединге, где и были обнаружены оба послания вымогателя, включая оставшееся без ответа, за что Перси столь учтиво извинился. Первое письмо, судя по штемпелю на конверте, Сэйлз отправил Армитеджу двадцать седьмого марта, то есть еще до моего первого посещения «Короны». Иначе говоря, сразу, как только газеты принялись обсуждать предстоящий процесс. Несомненно, он здорово досадовал на себя за то, что промедлил четыре года назад, когда так и не решился вступить в игру и упустил время. Изнывая от злости на собственную трусость, он решил, что в этот раз в стороне точно не останется. Но пробный камень угодил в пустоту. По крайней мере, не вызвал какой-либо реакции. Сэйлз был озадачен молчанием Армитеджа и, скорее всего, изрядно зол на его упрямство, но в то же время все еще надеялся получить ответ. Противоречивость чувств и стала причиной его странного поведения при нашем первом разговоре.
Одновременно, ему хотелось и насолить Перси, и оставить самое ценное при себе, если вдруг тот передумает, и им удастся договориться. Ему пришлось взвешивать буквально каждое слово, и я почувствовал его уклончивость, но неверно истолковал, так как меня подкупило то, что кое-что из рассказанного им действительно представляло ценность. Я угадал в нем шантажиста, но решил, что шантаж не задался, и что он пустился в откровения со мною, желая отомстить Армитеджу. Но он поступил хитрее. Приберегая главную улику для себя, он вооружил меня ровно настолько, чтобы я занялся Перси вплотную, но не сумел ничего доказать. Лай гончих должен быть слышен, тогда как покончить со зверем предстоит охотнику. От мысли, что меня натравили на жертву, дабы та сделалась сговорчивее, я впал в настоящую ярость. И кто отвел мне роль собаки! Жалкий трактирщик!
С холодным отвращением взирал я на распростертое тело, и размозженная голова ассоциировалась у меня с тем, во что превратился мой собственный план. Раздавленный пальцем клоп, однако, какого дьявола он угробил мою идею! Тон его писем Армитеджу вызывал не меньшую брезгливость. Насекомое, медленно подползающее и так же осторожно протягивающее то ли лапки, то ли щупальца в сторону того, кого принял за добычу.
Впрочем, во втором письме Сейлз уже не церемонился. Намек, что улика будет пущена в ход, если Армитедж не сделает нужных выводов, превратился в прямую угрозу после того, как выяснилось, что намеки тот не воспринимает. На это «напоминание» Перси отреагировал мгновенно. Решив, что пойманная птица смирилась, и что увиливаниям пришел конец, Сэйлз с легким сердцем послал нас к черту. Убраться на три дня из «Короны» было единственной уступкой, на которую он согласился, да и то из боязни, как бы мы своим вмешательством не разрушили наметившееся взаимопонимание с Перси. Жалкий ловкач перехитрил сам себя, но я, если вдуматься, не многим лучше.
Провал уже очевиден, по дороге в Рединг и оттуда в Лондон я с тоскливым ужасом пытался предугадать последствия. Как для Ярда, так и для себя лично. Не исключено, что сегодняшний день последний в моей карьере.
* * * * *
Все пошло вкривь и вкось еще в субботу, когда шеф, прочтя интервью Файнда, пришел в бешенство.
– Как, черт возьми, он раздобыл это? – прорычал он, глядя прямо мне в глаза. – Откуда утечка?
Иными словами, не моих ли рук это дело? Собственно, это и был вопрос в лоб, спросить еще более определенно значило бы выглядеть совсем уже причудливо.
Странным было не только то, что в руках Файнда оказалась добытая нами информация, но и то, что он решил раструбить о ней на весь белый свет, вместо того, чтобы на суде огорошить внезапностью своих противников. Странным для всех, кроме меня, однако, это-то и не оставляло мне шансов, что суперинтендант не догадается, откуда дует ветер. Если некто открыто угрожает нанести удар, то что это, если не провокация? Стоило ли обижаться, что с некоторых пор с этим словом в сознании шефа прочно ассоциируюсь именно я, если сам же
