номер только для того, чтобы там же и убить. В последние мгновения своей жизни мистер Сэйлз взялся оправдываться, что он не имеет к этому никакого отношения. Он и сам пришел в ужас, когда прочитал газеты. Инспектор Лестрейд действительно пытался уговорить его выступить в суде, но он твердо отказался, поскольку решил окончательно, что будет иметь дела только с мистером Армитеджем, так как доверяет лишь этому достойному во всех смыслах джентльмену. Достойный джентльмен не стал стрелять, желая избежать шума. Кроме того, ярость его была такова, что требовала жеста с куда большим выходом энергии, чем мог обеспечить сгиб указательного пальца. С наслаждением высвободившегося бешенства он изо всех сил ударил рукоятью сжавшегося в комок мистера Сэйлза по голове.
Он уже собирался тихо удалиться, чтобы повесить это убийство на нас. Теперь, когда наше внезапное возвращение отменило этот последний штришок, на передний план вышел вопрос, что со всем этим делать. Для Перси это означало, что делать с нами. И без подсказки адвоката было ясно, что, сочти мы необходимым поведать сегодня же суду все то, что услышали от него, такие показания тем более, полученные от заинтересованных лиц, в чьем номере был найден труп, не могут быть принятыми в качестве полноценного свидетельства. Он обхитрил нас, оказался ловчее, и мы в его представлении должны были признать это и смириться, как принимают поражение в спортивном состязании. Тем более, прошло столько времени. То была шалость, очередная забава, которую мы должны были этому проказнику простить. После целого часа славы, пока мы, что и говорить, не без интереса внимали его полному самодовольства рассказу, он преисполнился благодушия настолько, что решил отпустить нас на все четыре стороны. Что называется, амнистия в честь давнего знакомства.
– А что! Каждый остается при своем, как прежде! Как вам? – заявил он с веселым воодушевлением, с которым обычно предлагают отметить встречу с закадычными друзьями. – Теперь, когда этот червяк никому не угрожает, вы можете держаться своих прежних показаний, а я – своих.
– И это говорит тот, кто уже второе убийство пытается свалить на нас! – насмешливо ответил Холмс. – Вы разве что не прислали нам по почте труп вашей жены. – Перси вспыхнул, видимо, для него это было чересчур, но Холмс не собирался щадить его чувства и продолжил так, словно был хозяином положения, – О том, что Сэйлз вас шантажировал, не известно никому кроме вас. Файнд дал понять, что Сэйлз готов подтвердить ваше алиби. То же самое Сэйлз показал Лестрейду. Так что выглядит все так, будто в его смерти заинтересованы лишь мы с Ватсоном. И вы предлагаете расстаться на таких условиях?
– Послушайте, ничего они не докажут. – Перси уже простил Холмсу его бестактность и вновь взялся его увещевать. – Руки у них коротки. Если хотите, можете вывезти его и закопать, у вас полно времени все устроить. На заднем дворе у него двуколка. И лопаты есть. Я покажу.
– Я знаю.
– Так в чем проблема? Берите на здоровье, все в ваших руках! Только сначала я уйду.
– Не пойдет.
– Что значит, не пойдет? – искренне не понял Перси.
– То и значит, – любезно пояснил Холмс.
– Послушайте, вы не в том положении, чтобы так разговаривать, – прищурился Армитедж недобро.
– Мне плевать на мое положение, – предельно спокойно даже презрительно ответил Холмс.
– Постойте, это несерьезно. – Поведение Холмса сбивало с толку, но Перси с его рациональностью все еще пытался обнаружить разумное зерно. – Что вы предлагаете? У вас есть вариант?
– Есть. Вы должны немедленно сдаться полиции.
– Шутите! – Армитедж взглянул на Холмса, как на сумасшедшего.
– Нисколько. Уйти вам я не дам.
– Вы так говорите, будто револьвер у вас, а не у меня. Или хотите, чтобы я застрелил вас?
– Вы сами этого не хотите. Повесить один труп на нас, еще куда ни шло. Спрашивается, на кого вы повесите три?
– Только не скажите, что ради этого вы готовы умереть.
– После того, что я узнал, готов.
– Ну хорошо, – Армитедж все еще отказывался верить в то, что слышит. – Хотите, я помогу вам спрятать труп? Хотите, я сам займусь этим? Идите ко всем чертям, Холмс! Я вас отпускаю. – То ли для вида, то ли и впрямь сорвавшись, он закричал: – Убирайтесь с моих глаз, пока я не передумал!
– Не выйдет.
Мы все так же сидели на полу. После этих слов Холмс начал медленно с каким-то даже усталым видом подыматься. Этот вид внушал такое безразличие к опасности, что Перси в ужасе попятился. Револьвер опасно заплясал в его руке.
Я понял, что имел в виду Холмс. Армитедж не просто переиграл нас. Он надругался над нами, так что мы буквально изнывали от жажды мщения. Сначала мы поверили мужчине, что его может укусить змея, чем отменит его свадьбу с женщиной, и от того он несчастен, затем – женщине, что змея укусила другого мужчину и потому она несчастна, затем – снова женщине, что, если мы не вдарим рассказом со змеей по родственнику другого мужчины, то она так и останется несчастной. Тогда как на самом деле все это бесконечно долгое время несчастными были мы! Несчастными идиотами, над которыми раз за разом издевались. Никакое самолюбие не позволит выставлять его обладателя в глупом виде с таким завидным постоянством. Случилось то самое, о чем говорил Лестрейд. Бахвальство этого негодяя, распинавшегося перед нами битый час, лишь удесятерило то чувство, которое зародилось в нас, когда инспектор только-только приоткрыл карты. Дуэль без выстрела? Да! Даже с гарантией смерти, если ее дополнит гарантия возмездия. Еще несколько часов назад сама угроза покушения страшила меня настолько, что я был готов вжать голову в плечи и вжаться сам куда угодно – в себя, в землю, скукожиться до размеров и позы насекомого, зарыться в траве, встать на четвереньки и семенить до ближайшего укрытия. Теперь же перед перспективой уже не вероятной, а неминуемой смерти я наоборот словно бы вознесся куда-то. Меня охватило желание сделаться больше, разрастись во все стороны, заполонить всю комнату, вытеснить собою воздух и само пространство, чтобы ненавистный Армитедж задохнулся или был раздавлен. Холмс прав. Если этого мерзавца способна остановить лишь наша смерть, пусть так и будет. Иначе ему снова все сойдет с рук. Не так давно он убил Элен, а сегодня они вдвоем с Элен убили меня. Даже если жить дальше, то как? С какими мыслями? Гнать от себя все подряд, включая воспоминания? Особенно, воспоминания! То, без чего жизнь казалась неполной, оказывается, таило в себе запредельную гнусность. Если раньше я жалел, что никогда больше не увижу Элен, то теперь одна лишь возможность встретиться с ней взглядом привела бы меня в трепет. Я не смог бы объяснить себе, что было причиной этого то ли страха, то ли стыда перед чем-то непостижимым – то, что я, наконец, разглядел бы в ее глазах, или наоборот, то, чего бы я так и не увидел. Пора бы уже признаться себе, наконец, что любил я не только Джулию, хотя именно эта любовь дарила мне радость и легкость непосредственного счастья. Чувство к ее сестре было абсолютно другим, возможно, даже диаметрально противоположным, но от того оно не было хоть сколько-нибудь слабее. Его мучительная сила порой вызывала у меня подозрение, что оно было даже преобладающим. Магнетизм безрадостный, но властный не исчез и после смерти Элен. Возможно, я избавлюсь от него после собственной?
Так или иначе, но, как только Холмс поднялся, я с легкостью, почти беззаботно последовал его примеру и тоже повернулся к Перси. Нас с ним разделял стол.
– Желаете присоединиться, Ватсон? – с улыбкой взглянул на меня Холмс.
– Разве я когда-нибудь отставал от вас?
– Уж точно не сегодня, – подмигнул мне Холмс и, пригнувшись и растопырив руки,
