уж мало свидетельств от тех, кто совершил нечто подобное, о том, в каких мучительных монологах с самой собою проводила время их совесть. Но эти двое ухитрились помочь друг другу с самообманом, тогда как подобное соседство, наоборот, должно было лишить их обоих малейшей возможности забыться. У Элен даже не было нужды заглядывать куда-то себе в душу – сообщник, ее живое зеркало всегда был перед нею, как вечное напоминание, но они жили день за днем, год за годом душа в душу, как ни в чем не бывало! А потом, как ни в чем не бывало, он ее убил. Этот абсурд вызывал у меня такой протест, что я отказывался удовлетвориться общими словами. Мне нужно было знать, как они прожили это время. Как проходил каждый их день. В подробностях. Оба они являлись наследниками друг друга. Каждый знал про другого самое главное, а именно, что тот способен совершить
это. Если потребуется. Подозрение, что другой может задумать убийство хотя бы для того, чтобы не опоздать, чтобы его не убили первым – неужели оно ни разу не зародилось в их сознании? У них не было детей. Хотели ли они их? Наследников убийц. Может, потому и не было, что это было невозможным? Хоть что-то же во всем этом невозможном должно было подтвердить свою невозможность!
Мое отношение к услышанному вызвало у Армитеджа снисходительную улыбку.
– Посмотрите на это иначе, доктор, без ваших высокопарностей. Всякое хорошо сделанное дело приносит удовлетворение. Общее дело – не исключение. Да, мы прекрасно жили вместе, и, уверяю вас, отлично ладили, именно потому что сделали наше дело хорошо.
Они всех переиграли, оставили в дураках, забрали банк и их не повесили. Этого, по мнению Перси, было вполне достаточно, чтобы в дальнейшем жить с чувством взаимного уважения и признания силы каждого, однако он не преминул указать мне и на практическую сторону столь своеобразного союза. Верность, как залог прочности, казалось, была ему обеспечена самими условиями. Такую сплоченность не разбить ничем. Им уже нельзя будет расстаться. Это навсегда. Значит, они ничем не рискуют, если объединят свои капиталы. Кем бы они в итоге ни оказались в большей степени – возлюбленными или компаньонами, теперь, после смерти одного из них, такое признание выглядело иронично, если не сказать символично.
И все равно я отказывался верить ему. Он снова лжет. Это не про Элен. Это про какую-то другую женщину. Он что-то недопонял, переиначил на свой аморальный вкус. «Я думаю, дорогая, у нас остается только один выход – убить». Разве он мог предложить ей это так прямо просто и коротко, как рассказывал об этом нам? Не мог же я знать ее настолько плохо. Она бы пришла в шок не только от сути сказанного, но и от такой беспощадной откровенности. Разве он имел право так говорить с нею? Так, будто видел ее насквозь. Будто знал, что она не устоит перед искушением. Не возмутится, и ему не придется свести разговор к уверениям, что это была неудачная шутка. Разве это предложение не было само по себе в высшей степени оскорбительным? Даже если ее не унизила его уверенность, что она не откажется участвовать в этом, даже если его слова не прозвучали как пощечина, неужели она не понимала, что он навсегда притянет ее к себе таким страшным образом? Или вышло так, что, показав Элен, как близко к сердцу он принял ее беду, Перси открыл ей глаза на близость куда более подлинную, настоящее родство душ, в котором до того она возможно не отдавала себе отчета, и о котором я и по сей день не имею ни малейшего представления?
Может быть, она слишком доверилась ему, и его план не был известен ей во всех деталях? Особенно, про этот чертов засов. Может, он обещал ей, что оставит нам лазейку для бегства, и что нас не опознают? В самом деле, не могла же не претить ей эта чудовищная идея – подсунуть невинных людей палачу! Тем более, вызвавшихся помочь. Разве можно так играть на отзывчивости, на сострадании! Да, нам был предложен гонорар, но не каждый даже за деньги сунется в логово со змеями. Представить себе, что Армитедж настолько поработил ее волю, что она подчинилась ему раз и навсегда, и сделалась его послушным орудием, я тоже не мог. В какой-то момент я уцепился за спасительную мысль, будто Перси потому и расправился с Элен, что со временем она все больше проникалась раскаянием, приближаясь к тому состоянию, в котором совершают добровольное признание. Но я вспомнил нашу последнюю встречу с нею, то, как безукоризненно она держалась, контролируя весь ход разговора, ловко и точно расставляя в нужных местах паузы, включая последнюю, вслед за которой прозвучало то, ради чего она пришла: «Если бы доктор Уотсон согласился написать рассказ…"… Нет, она не собиралась отступать или сдаваться. Мы снова должны были вытащить их из трясины, и в этом она не прогадала. Мы действительно принялись сочинять спасительный опус, в тот же день, и Холмс усердствовал едва ли не больше меня. Элен просчиталась только в одном. Удар в спину ей нанес тот единственный, кому она доверяла.
Доверяла, правда, как считал ее муж, не как близкому человеку, а скорее как надежному подчиненному, верному и безропотному слуге. Это выяснилось, когда Холмс спросил у Армитеджа про декабрьский визит Элен к нам на Бейкер-стрит.
Ответ Перси не только открыл нам глаза на то, что этот ход был целиком личной инициативой Элен, но и показал, как его задел за живое ее поступок. Обе ее ошибки, совершенные за раз – сам визит и то, что она рассказала о нем мужу – проистекали из фатального заблуждения, что решения, в том числе и важнейшие, она может принимать самостоятельно, и что для Перси будет достаточно и того, что узнавать о них он будет уже как о свершившихся фактах. Возможно, на такое ее отношение повлиял его крах в делах. В нашем последнем разговоре ей пришлось, пусть и вскользь обрисовать свое затруднительное финансовое положение и его причины, поскольку этот факт должен был помочь ей смягчить сердце Холмса (о собственном, вечно размягченном я и не говорю), прекрасно помнящего, к чему привели ее прошлые обещания. Она постаралась сделать это как можно тактичнее, и все же некоторое пренебрежение к Перси в ее словах я уловил. Для Элен с ее практической хваткой материальная сторона их семейной жизни была важна не только сама по себе. В ее глазах умение Перси управлять средствами были обязательным условием их союза, признаком его мужской состоятельности. Но он, проявивший волю и изобретательность там, где требовалось убить, ограбить и оклеветать, оказался бездарем во всех затеянных им деловых предприятиях, подразумевавших честность, терпение и труд. Рано или поздно у Элен должны были открыться глаза на то, что собой представляет ее муж. Однако она не учла, что неудачи Перси никак не отразились на его самооценке. Он не желал быть послушным гребцом в лодке и уж тем более не собирался мириться с действиями жены, грозившими, по его мнению, опрокинуть их посудину, которой все эти годы управлял по большей части он. Элен лишь помогла ему когда-то вывести ее из гавани, но теперь, казалось, собиралась взять все в собственные руки. Тот факт, что она обратилась за помощью к нам, не советуясь с ним, не только показался Перси оскорбительным сам по себе, но и был расценен им как грубая тактическая ошибка, следствие охватившей Элен паники. Дожидаться ответа на вопрос, к чему еще могут привести ее метания, он счел слишком рискованным.
Он так и не рассказал, как именно убил жену, поскольку все еще не знал, как с нами поступить, а лишь признался, что ему «пришлось заняться этим вопросом». Не без сожаления, потому что, как уверял нас, по своему был очень привязан к «старушке Элен».
– Понимаю, доктор, как вам трудно
