что можно было бы принять за решение или тем более приказ самому себе. Мой разум пребывал в полной тиши, но и вне его не было ничего такого, после чего можно было сказать, что я убил, повинуясь чему-то, выходящему за пределы моей воли. Так что я не знаю, почему я это сделал. Я словно бы спал, но при этом ощущал удивительную ясность».
Затем он сел в коляску (на всякий случай, та стояла наготове запряженная лошадью) и поехал в «Корону». Не доехав полсотни ярдов, он остановил лошадь, выскочил и так же через окно вернулся в номер, где его дожидалась Элен. Вернулся с новостями, что все пропало. Что мыши (так он называл нас) неизвестно где, а сам он успел совершить непоправимое. За то короткое время, что предоставил им гандикап, создавшийся из-за того, что мы все еще продолжали следить за домом, им следовало срочно придумать нечто совершенно новое. И они придумали.
Проблема, которую им предстояло решить, заключалась в том, что запланированные изначально
размозженный череп и разбрызганные по всей комнате мозги Ройлотта не требовали дополнительных медицинских экспертиз для установления насильственного характера смерти. Теперь же, когда «убийцы» испарились, а Ройлотт лежал в постели с багровым оплывшим лицом, этот самый насильственный характер угрожал уже им самим. Даже если бы они вернулись к своему плану, то есть Перси остался бы в номере, а Элен вернулась бы в Сток-Моран в сопровождении нужного свидетеля, все равно картина выглядела бы отнюдь не столь убедительной. Растерявшись, Перси так и не взломал замок, а вид у покойного был такой, что, по всей видимости, было бы назначено вскрытие, которое выявило бы наличие снотворного. Чем бы все это обернулось – поисками неизвестных или переключением внимания на близких покойного? Проверять это им категорически не хотелось. Что угодно, только не убийство. В лихорадочной спешке они перебирали варианты. С надеждой на то, что удушение удастся выдать за сердечный приступ, они попрощались сразу же. Ройлотт не жаловался на сердце, и то же самое вскрытие подтвердит, что с этим у покойного был полный порядок. Первая спасительная мысль пришла в голову Элен. Она вспомнила, что в комнате у Ройлотта уже находится смертельно опасное животное, и их мысли приобрели нужное направление. После того, как Перси рассказал ей, какой шум мы с Павлом подняли в комнате Джулии, у нее же родилась идея с несчастным случаем. Укус змеи, смерть от яда редкого животного. Это уже что-то. Очень может быть, что выявлять подобное все еще не научились, и все же никто не мог знать этого наверняка, как и то, имеется ли какое-либо сходство между признаками удушения и отравления, так что лучше бы, чтобы ни до каких экспертиз дело не дошло, чтобы им поверили на слово.
Тогда-то они вновь вспомнили о нас, только теперь мы были нужны им уже не как преступники, а как свидетели. Только мы могли их спасти, но нуждающиеся в спасении должны были как-то объяснить спасателям, почему вскрытие противоречит спасению и потому абсолютно неприемлемо. На помощь страховому агенту пришел случай, произошедший за некоторое время до того с одним из клиентов компании. Так что полис выручил их, хоть речь шла уже не о получении премии, а о том, чтобы избежать суда. Уже тогда, поджидая нашего возвращения, они решили, что откажутся от выплаты по договору, лишь бы только «Импириан» не наняла детективов для расследования, так что, обещая Холмсу заплатить из денег, которые будут получены по полису, Элен знала наперед, что обещание это не выполнит, и что нам придется проглотить и это.
В то время, пока Армитедж рассказывал об этом, мне вспомнились слезы в глазах Элен, когда она рассказывала об «умирающем» Ройлотте. Том самом, которого хладнокровно задушил человек, в браке с которым она после этого преспокойно прожила четыре года. Не знаю, были ли те слезы следствием игры, частью так сказать реквизита, или она и в самом деле была настолько напугана, но я-то принял эти слезы за страдание по тому, кто в одиночестве принимал мучительную смерть в Сток-Моране. По человеку, к которому, как я думал, она была по-своему привязана. В конце концов, не полис, который так придирчиво изучал Холмс, подтолкнул меня согласиться на лжесвидетельство, а эти самые слезы Элен! Я не мог и помыслить, что о нашей помощи молили те, кто собирался отправить нас на виселицу, но я прекрасно помнил, кто первым из нас уступил этой мольбе. Добилась бы Элен своего, если бы Холмс был один, или если бы компанию ему составил в ту ночь кто-то другой? Конечно, я поступил как джентльмен, а еще как человек, чувствующий свою вину за несчастный случай, и все же в немалой степени мое согласие было дано под влиянием того, что так много значило для меня. Неужели Элен нащупала это слабое место вслепую, или она знала о нем и потому целила именно туда? То, что я так ценил, о чем вспоминал с нежностью, было использовано, как средство. И спустя столько лет, когда возник этот разнесчастный племянник Мартин, она вновь вспомнила о нас.
Но вернемся к рассказу Армитеджа. Одновременно с тем, как вызревал их новый план, Перси наблюдал из окна за парком. Как только мы показались в прорехе обвалившейся ограды, он выскочил из окна наружу и встретил нас так, будто недавно привез Элен и все это время дожидался ее возвращения. Возле дороги, разделяющей парк и «Корону», в том месте, где мы вышли, горел фонарь, сама же гостиница, особенно дальний ее конец, где располагался их номер, укрывала темнота. Это позволило ему увидеть нас заблаговременно, в то время, как его собственные трюки прошли для нас незамеченными. Элен же вышла из номера, заперла дверь и покинула «Корону». К нам она, разумеется, не подымалась и к хозяину на сей счет не обращалась. Ключ от номера она незаметно от нас передала Перси, так что утром тот преспокойно отпер дверь изнутри и показался на глаза хозяину. Перед этим ему, как уже должно быть ясно даже самому недогадливому читателю, пришлось еще раз воспользоваться окном. Случилось это вскоре после того, как мы расстались неподалеку от полицейского участка, и я решил, что он отправился дожидаться поезда на станции.
Дальнейшие события – дознание у коронера, вступление в наследство, свадьба – прошли плотным чередом практически без пауз. И они зажили обычной жизнью счастливых молодоженов. Так, по крайней мере, можно было судить из слов Армитеджа. И он искренне не понимал, почему я отказывался в это верить.
А у меня не укладывалось в голове то, что они собирались жить поживать преспокойно после такого… я даже не знал, как это назвать. Испытание? Проверка на прочность? По-видимому, да. Но проверка чего? Характера, воли или того чувства, что они испытывали друг к другу? Но самым невероятным для меня было то, что у них это получилось! Они жили долго и счастливо, как и полагается влюбленным. Словно устранение с пути мешающего старикашки было избавлением от катастрофы или несчастья. Избавлением, которое их сплотило. Словно они выжили в пожаре или спаслись с тонущего корабля. Принято считать, что союз двух душ укрепляется чем-то высоконравственным. Поступками не просто мужественными, но и такими, за которыми стоит ощущение правоты. Именно это и придает силы, и только это можно действительно считать испытанием. Чтобы прожить безмятежно не один год, требовалось это самое ощущение, но они его каким-то непостижимым для меня образом ухитрились получить из собственного злодейства.
– Разве такое возможно?! – вопрошал я, всматриваясь в Армитеджа словно в безумца. В самом деле, не уж то за все это время им не пришлось не то что ужаснуться от того, что они сделали, а вообще хоть каплю усомниться? И если бы на их пороге не возник Мартин Ройлотт, эта идиллия продолжилась бы и дальше? Может, даже когда-нибудь, очень нескоро, они умерли бы вместе оба такими же счастливыми, как в сказке, в один день?
Существует не так
