и взобраться в него тем же способом, каким он его покинул. Затем наступал черед Элен. Она должна была выйти в холл и попросить мистера Сэйлза отвезти ее домой. Тот либо сделал бы это лично, либо отправил бы за кучера мальчишку-слугу. На подъезде к дому Элен должна была изобразить настороженность, вызванную неким необычным обстоятельством, и попросить того, кто будет в тот момент с нею, проводить ее до входа. Там бы они обнаружили взломанную дверь и благоразумно бросились бы за полицией, домчавшись на той же коляске до Летерхэда за каких-нибудь четверть часа.
Полиция должна была обнаружить в доме двух грабителей, убивших хозяина и не сумевших вовремя покинуть дом, а потому запершихся в комнате, из которой, по неудачному для них стечению обстоятельств, не было выхода через окно. Сэйлз подтвердил бы, что это те двое, что вышли от него в одиннадцать и сказали, что им надо к знакомому. Как же! Посреди ночи. В таких местах в это время по гостям не шастают. Неспроста они ему сразу же показались подозрительными. И номер сняли с расчетом, чтобы было удобнее следить за окном несчастного доктора Ройлотта. Дождались, когда бедняга отправится на покой, и… видно, поторопились. Словом, примерно так бы выглядели его показания.
Для того, чтобы свидание Элен с Армитеджем в тот вечер не выглядело подозрительным, они перед тем несколько раз разыграли подобный спектакль. Мистер Сэйлз подтвердил бы, что голубки повадились уединяться под его крышей. Кстати, не исключено, что и сам он мог на некоторое время подпасть под подозрение. Ведь грабители должны были получить от кого-то информацию, что Элен повадилась засиживаться с ухажером в «Короне», и что в такие часы доктор в доме один. Вряд ли эта ниточка куда-нибудь привела бы, зато насчет нас все было бы предельно ясно. Все наши уверения, что мы никого не убивали, а тихо мирно сидели себе, дожидаясь, пока змея приползет к нам («Какая змея?» «Ну та, которую доктор Ройлотт надрессировал приползать, кусать того, кто подвернется на кровати, и уползать назад»), потому что в этом серьезном предположении утвердил нас заказчик, который, хоть тут и не живет, но все ж таки пригласил нас провести ночь там, куда пригласить нас мог либо Ройлотт, либо Элен, но уж никак не он… В общем, стыдно даже представить себе, какую реакцию полицейских вызвали бы подобные оправдания.
Перси намеревался покинуть Суррей с утра пораньше и вообще убраться подальше, чтобы не попасться нам на глаза и не фигурировать в деле даже в качестве лица, на которое безнадежно пытаются свалить вину незадачливые грабители.
Но даже если бы мистер Сэйлз проявил активность и заявил, что в его гостинице ночевал человек, с которым мисс Стоунер уже несколько раз встречалась, даже если бы этого человека отыскали и предъявили бы нам, а мы в свою очередь радостно закричали бы «Да, это он, инспектор! Тот человек, чей свист всему виной!», даже если бы все было так, что бы это изменило? Тот же мистер Сэйлз подтвердил бы алиби Армитеджа, а сам Перси взирал бы на нас с немым изумлением и ужасом, как человек, которого впервые в жизни ввели в общество сумасшедших. И полиция охотно разделила бы его мнение, ибо единственным принципиальным фактом, в сравнении с которым меркло бы все остальное, являлось бы то, что только мы с Холмсом составляли компанию трупу в тот момент, когда к этой компании решили присоединиться полицейские Летерхэда. В суматохе, уже после того, как полиция взломала бы дверь и арестовала нас, Элен собиралась подбросить в комнату Джулии ключ от ее двери, дабы нашлось объяснение, как грабителям удалось запереться.
Казалось бы, этот ловкач предусмотрел абсолютно все. Капюшон свой – тот самый, вместо вуали – он снял уже при нас, так что вряд ли миссис Хадсон смогла бы засвидетельствовать, что именно этот человек посетил нас за день до убийства. Страшно даже представить себе, в какой ситуации мы оказались бы.
Да, Перси действительно предусмотрел все, что касалось человеческих ожиданий и реакций. Единственный, чьи поступки он не смог предугадать, был Павел. Мой бесценный несравненный родненький Павлик спас нас от гибели! Если бы он не запрыгнул в окно, Холмс не остался бы снаружи, и ловушка захлопнулась бы. Вряд ли Перси обратил внимание на то, каким способом я пересек лужайку, во всяком случае, об этом он ничего не сказал. Охотно верю, что все его внимание было поглощено огромной обезьяной, которая, опередив нас, вскочила, к его ужасу, на подоконник. Как только я закрыл ставни, на некоторое время сделалось тихо и темно, ничто уже не освещало зону под окном. И все же Перси видел, как еще одна человеческая фигура прильнула к стене. За тем, как Холмс пытается подцепить одну из ставен ножом, тихонечко стучать, а затем использует в качестве лестницы то, чему было предназначено стать запором, Перси, намеревавшийся контролировать абсолютно все, наблюдал с нарастающим чувством приближающегося кошмара и хаоса. Те же самые минуты, что я провел с Павлом, а он – с Холмсом, показались ему вечностью.
Но одним лишь непрошенным вторжением в комнату Джулии благородная миссия Павла не ограничилась. Этим он спас лишь Холмса, не позволив ему войти в западню. Нужно было вызволить из нее и меня. Но как это сделать, если я был настроен сидеть в ней до последнего! Тем более, что Павел, благодаря нашему давнему знакомству, имел возможность не понаслышке судить о моем упорстве. И он придумал! Поднял невообразимый шум, такой, что, наверное, даже у Армитеджа замерло сердце, и заставил меня буквально пулей вылететь оттуда. Откровенно говоря, после всего, что он сделал для нас, мне трудно заставить себя применять к нему такие слова как «павиан» или «обезьяна». Правда, у меня не поворачивается язык называть его и человеком. Поэтому я решил, что отныне буду называть его только по имени. Не могу сказать, что я по-настоящему хорошо знаком с теорией Дарвина, однако же, с тех пор, как все открылось, мне она кажется более убедительной, чем раньше. Если кто-то и может служить живым подтверждением знаменитого тезиса не менее знаменитого натуралиста о том, что именно труд сделал с обезьяной, то несомненно это Павел. Видимо, он так много трудился в Сток-Моране еще при Джулии, составляя ей компанию в играх, что не просто полностью очеловечился, но и дорос сознанием до способности к гуманистическому подвигу.
Кусая губы от злости, Перси наблюдал, как мы, поднявшись на ноги, замешкались на какие-то секунды. Еще оставался шанс, что мы вернемся, но Павел напугал меня хорошенько, с запасом, и я увлек Холмса в кусты. С того момента, как только Перси потерял нас из виду, он понял, что план его рухнул окончательно. Почему же он убил Ройлотта? «Я был так настроен на убийство, что не сумел переключиться, – рассказывал он. – Думаете, это так легко, день за днем готовить себя к тому, что тебе придется убить человека? И вот этот час пришел, и все летит к черту! Так вот, я вам скажу, что отменить то, что еще недавно казалось немыслимым, тем более немыслимо. Я вошел к нему в комнату. Просто проверить, что с ним. Оказалось, он проснулся. Он лежал в постели в бессилии, словно больной или пьяный, но глаза его были открыты, а выражение его лица было таково, будто он пытается вспомнить, где он и что с ним произошло. При виде меня, его взгляд выразил слабое удивление. Он все еще силился понять, что происходит, и причем тут я. Ведь в тот день меня не было в Сток-Моране. Пока его губы слабо шевелились, произнося мое имя, я подошел, выдернул из-под его головы подушку и, накрыв ею его лицо, навалился всем телом сверху. За все это время, с самого начала и вплоть до того, как он перестал содрогаться, в моем сознании не возникло ни малейшей мысли о том, что это непременно следует сделать, что отступать поздно, что выхода нет и так далее. Ничего,
