одержим планами насчет применения змеиного яда в медицинских целях. Распространялся он об этом в то время много и охотно, только из слов его у Элен уже тогда сложилось впечатление, что видение отчима способно простираться сразу в две противоположные стороны, и в каждую из них, возможно, слишком далеко. Одновременно с блеском идеи и заманчивостью связанных с нею перспектив его взор усматривал и бесчисленные препятствия для ее осуществления. Правда, любящая супруга, как могла, поддерживала в нем веру в то, что он сумеет их преодолеть, только Элен не разделяла восторженных ожиданий матери. Так или иначе, но она оказалась права: то ли весь пыл оказался растрачен на слова, то ли на Ройлотта так подействовала смерть жены, но переезд в Сток-Моран совпал с каким-то общим духовным спадом. Ройлотт словно лишился и сил, и веры в себя. Возможно, тогда-то этим и воспользовалась Гонория. Только ей не был нужен увлеченный идеями ученый, тратящий энергию и средства на свои исследования. Даже если он и признался ей в своей давней страсти, несомненно, она вместо того, чтобы подобно сестре оживить в нем эту страсть, сделала все, чтобы заменить ее на другую. В итоге все те же силы и средства ушли на исследование одной единственной змеи, Гонории Уэстфэйл. Вряд ли яд этой язвы мог хоть кому-нибудь принести пользу. Это казалось очевидным, однако в этой области Ройлотт оказался некудышным исследователем, отчего эксперимент затянулся на долгие годы и привел едва ли не к большим затратам.
К тому моменту поверхностное знакомство Армитеджа с Ройлоттом уже состоялось. Перси несколько раз побывал в Сток-Моране, и Ройлотт пусть и без восторга, но и без явной неприязни, смирился с фактом, что имеет дело с будущим зятем. Перси в свою очередь успел составить себе некоторое мнение, и оно не отличалось от мнения Элен. Он не сомневался, что перед ним человек, неспособный на что-либо, кроме разговоров. Даже если его идеи и впрямь не лишены смысла, к чему Перси также относился скептически, в нынешнее время ему тем более не хватит воли для их воплощения, если он ничего не добился в расцвете сил. Однако для Перси с его планом это не имело ни малейшего значения. Главное, чтобы Ройлотт сам поверил в себя, как когда-то. Это стало первостепенной задачей Армитеджа. Он стал бывать в Сток-Моране гораздо чаще, и так уж совпало, что едва ли не все беседы сводились к единственному вопросу. Нелюдимого молчуна при условии, что у него есть тщеславие, вполне можно развернуть к себе, так что болтун образца лондонских времен не замедлил вернуться. Ройлотт заполучил собеседника, готового внимать ему без устали и возвращающего разговор к излюбленной теме бесконечными наводящими вопросами, и он охотно рассказывал о том, что не удалось осуществить когда-то «по независящим причинам». Довольно скоро между мужчинами установились доверительные отношения.
Чем чаще Армитедж навещал Ройлотта, тем реже последний стал бывать в Хэрроу. Однажды Перси даже решился предупредить хозяина Сток-Морана о своем приезде в день, когда обычно тот посещал любовницу, и Ройлотт отменил поездку. Первая победа была одержана, Гонория явно теряла власть над Ройлоттом. Вероятнее всего, к тому времени он успел порядком устать от связи, которая не давала ничего ни сердцу, ни уму, что значительно облегчило задачу Перси. Настойчивое напоминание Армитеджа о том, что когда-то составляло для Ройлотта смысл жизни, сделало свое дело. Ройлотт действительно загорелся. Так, как может воспылать надеждой и желанием только тот, кто безнадежно упустил время и все еще не понял этого. Подошло время затронуть вопрос «независящих причин». Перси осторожно предположил, что это деньги. Ройлотт с готовностью подтвердил. Ему и самому хотелось верить, что это единственное препятствие. Тем более, сейчас, когда этот удивительный молодой человек вдохнул в него столько живости и огня. Рядом с ним Ройлотт и сам ощущал себя помолодевшим лет на двадцать. Так бабье лето было принято за весну.
Перси не сразу предложил то, что было у него на уме. Заманивать Ройлотта следовало осторожно. Для начала он обмолвился, что может попробовать уговорить своего богатого отца выдать кредит. Мистер Армитедж – тертый калач, настоящий делец, который не мыслит дела без прибыли, но Перси обещался убедить его, что финансирование Ройлотта сулит выгоду. Некоторое время он позволил Ройлотту прожить в ощущении настоящего экстаза от того, что совсем скоро можно будет приниматься за работу. А затем с сожалением признался, что, несмотря на то, что его отцу идея в целом приглянулась и он готов поучаствовать в ней собственными средствами, все же мистер Армитедж потому и добился успеха, что никогда не подписывал бумаг, не подкрепленных гарантиями. И не намерен отступать от этого правила. Кстати, это оказалось сущей правдой, поскольку одновременно с этим Перси действительно взялся подготавливать отца. Как он и предполагал, мистер Армитедж перепоручил это дело тому самому мистеру Диффендеру, которого четыре года спустя мы имели честь лицезреть в суде. Изучив активы Ройлотта, поверенный пришел к выводу, что одного лишь дохода в случае необходимости покрытия долга будет явно недостаточно, а значит, в договор, если таковой будет заключен, необходимо внести пункт о продаже при определенных обстоятельствах некоторых ценных бумаг. Ройлотту пришлось признать справедливость этих требований, но вместе с тем эта новость повергла его в уныние. Ибо он знал, что без согласия Элен такая продажа невозможна. Пусть даже он и верил, что в ней не возникнет необходимости, что дело выгорит, и расчет с кредитором будет осуществлен из прибыли, которой будет так много, что вопрос ее подсчета и хранения станет единственной проблемой, настоящей головной болью… что толку! Юристов не переубедишь, как и Элен. Ройлотт не сомневался, что падчерица в отличие от ее жениха ничуть не разделяет его оптимизма. Перси предложил не сдаваться раньше времени и пообещал, что сделает все возможное, чтобы убедить Элен подписать такое согласие. И, наверное, убедил бы, если бы это входило в его планы. Но нет, через некоторое время он сокрушенно признал, что и сам оказался бессилен. Отчаяние Ройлотта было таково, что он умудрился даже уговорить Гонорию, только чтобы она повлияла на племянницу. Перси со смехом рассказывал, в какое изумление привел его этот шаг. А Элен еще и в ярость. Остается только догадываться, что (или сколько) посулил Ройлотт любовнице, но та и вправду попыталась в доверительной беседе уговорить Элен уступить, для чего даже впервые в жизни приехала в Сток-Моран. Элен держалась любезно, не выказывав ни капли ярости, переполнявшей ее от такой наглости. Потаскуха явилась увещевать ее, взывать к здравомыслию! «Моя девочка, будь благоразумна. Мы все желаем тебе только лишь добра, и в первую очередь, доктор Ройлотт. Тебе не в чем заподозрить его, ведь он столько лет заботился о вас с Джулией так, как способен не каждый настоящий отец!» Девочка осталась непреклонна. И вот тогда-то Перси пустил в ход свой козырь. Причем мистер Армитедж, которому пришла в голову мысль о страховом полисе, даже не понял, что навел его на нее его собственный сын. Так идея защиты и возмездия преобразовалась в идею Большого Куша. К капиталу жены Перси рассчитывал присовокупить страховую премию по случаю смерти тестя. Более того, отец, в случае, если сын докажет свою деловую состоятельность, обещал не торопить с возвратом кредита, а может и списать его на счет положенной тому доли. Перси наперед знал, что никаких тюбиков с волшебным зельем и прочей чепухи не будет, что Ройлотт умрет еще до того, как успеет приступить к работе, и все же не сомневался, что отец сдержит обещание, так как искренне считал, что ловкое убийство, такое, что не подкопаешься, станет убедительным доказательством той самой состоятельности. Его самоуважение подкреплялось не только осознанием, что он придумал гениальный по его мнению план. Такую женщину как Элен нужно было завоевать. И он доказал себе, что способен на это.
