хозяйку из-за денег? Или, что еще хуже, убила ее бедное дитя.
Но, похоже, грех Бриди О’Салливан состоит в чем-то другом и все куда сложнее, потому что она продолжает совсем тихо:
– Я хотела ей лишь добра. Бедная синьора так горевала, сердце ее было разбито. Невыносимо было видеть ее печаль. С тех пор как капитан пропал в море, она чуть с ума не сошла от горя. Вы же знаете, какой они были крепкой и любящей парой. Мне не встречались люди, сильнее влюбленные друг в друга. Просто поразительно. После того как стало известно, что капитан исчез, думаю, единственная причина, по которой госпожа не утопилась в реке, чтобы воссоединиться с ним, – это ребенок, которого она тогда носила. Ребенок стал ее надеждой. «Назову мальчика Фредериком в честь отца», – повторяла она. Была уверена, что родится мальчик. Но случилось наоборот: родилась девочка, прелестнейшее создание, святой отец. Если синьора и сожалела, что родился не сын, то ни разу и словом не обмолвилась. Помню ее счастливую улыбку, когда она держала девочку на руках. «Назову ее Фредерикой», – сказала она. Но не прошло и недели, как девочка умерла. Ее маленькая жизнь просто ускользнула из крошечного тельца, слишком прекрасного для этого мира. Мы похоронили ее в церковном дворе возле памятника, который синьора поставила капитану – тело его, конечно, так и не нашли. А потом, когда мы положили малышку в землю, мне стало по-настоящему страшно.
За целую неделю синьора ничего не съела и выпила лишь пару глотков воды. Лежала на постели, словно труп, не хотела разговаривать. Я все перепробовала. Соблазняла ее любимыми вкусностями. Молилась у изголовья. Умоляла ее жить дальше. «Ради чего, Бриди? – спросила она. – Ради чего? Что у меня осталось?» И тогда мне вспомнилась история, которую рассказала одна торговка с рыбного рынка за пару месяцев до этого. Муж с женой не могли иметь ребенка, поэтому купили его у нищенки, у которой детей было больше, чем она могла прокормить. «Милосердный Господь дал вам жизнь не без причины, – сказала я синьоре. – Нельзя от нее отказываться. Пусть Господь и забрал вашу дочку к себе в рай, но на земле осталось много детей, о которых некому заботиться. Я знаю такое дитя, которому меньше месяца, и мать-нищенка не может прокормить еще один рот. А у вас большой дом и опустевшие объятия, жаждущие заключить в них ребенка. Жестокая судьба отняла у вас малышку Фредерику, но, быть может, это станет счастливой судьбой для другого ребенка».
Отец Амвросий, с любопытством слушавший запутанный рассказ, вздрагивает от внезапного раската грома. Дождь шуршит по крыше часовни. Священнику приходится наклонить ухо ближе к окошку, чтобы не пропустить следующие слова Бриди О’Салливан.
– Здесь и начинается история про мой грех, – продолжает она, – ведь я не знала такого ребенка. Но была уверена, что в огромном городе отыщутся бедные младенцы, которым нужна мать, и искренне верила, что мне удастся найти такого и принести хозяйке. Я была в отчаянии, понимаете? Отчаянно хотела снова увидеть улыбку на ее красивом и печальном лице. И как только я сказала синьоре те слова, что-то поменялось в ее сердце. Не сразу, через несколько дней. Она попила немного супа и даже встала с постели и подошла к окну полюбоваться садом. Дней через пять после того разговора она сказала мне: «Бриди, помнишь, ты рассказывала про младенца, чья мать не может о нем позаботиться? Можешь принести мне ту девочку? Хочу увидеть ее личико». Разумеется, я не могла ей отказать. И подумала, что найду для синьоры младенца, чего бы мне это ни стоило, и снова увижу улыбку у нее на лице, когда она станет заботиться о малышке.
Бриди замолкает ненадолго, прислушиваясь к барабанящим каплям усилившегося дождя. Отец Амвросий запоздало вспоминает, что в саду сушатся льняные скатерти для алтаря. Их стоило занести внутрь до того, как начался ливень.
– Я сказала синьоре, что младенец живет в городе и мне надо будет поехать за девочкой в Лондон. Сказала, что проведу пару ночей у своей кузины, что живет возле Блэкфрайерс. Синьора была так благодарна, что дала мне десять фунтов за хлопоты. Честно говоря, мне не хотелось ее покидать ни на минуту: она стала такой худой, бледной и печальной. Но все же теперь дело пошло на поправку, и я решила рискнуть. И только сев на лодку до Уэппинга, я поняла, что́ натворила. Мне предстояло превратить в реальность сочиненную в отчаянии байку. Но где найти настолько бедную мать, что она по доброй воле отдаст ребенка незнакомке, пусть даже за деньги? Приехав в Лондон, я сразу отправилась на поиски и бродила по улицам. Прошла много миль, видела множество детских лиц: умытых и чумазых, пухлых и здоровых, бледных и больных. Видела и младенцев. Но я не собиралась красть ребенка. Я искала женщину, которая сама согласится отдать дитя.
Теперь отец Амвросий наконец понимает, к чему ведет рассказ Бриди.
– Я увидела ее возле церкви Святого Павла, – продолжает экономка. – Бедную попрошайку с двойняшками на руках. По одной девочке в каждой руке. Еще одна девчушка в лохмотьях играла рядом в канаве, пока мать просила милостыню. И я подумала: вот ответ на мои молитвы. Если и есть женщина, которой не прокормить потомство, то вот она. Я подошла к делу осторожно, само собой. Постепенно. Нельзя же было напрямую попросить: отдайте мне вашего младенца. Я дала нищенке пенни и рассказала про свою хозяйку, что живет совсем одна в большом доме и очень любит детей. Мне пришло в голову позвать эту мать вместе с детьми в Уэсткомб, познакомить с синьорой и показать дом. Чтобы та поняла, какой это будет прекрасный шанс для одной из ее двойняшек – вырасти там. Вы, возможно, скажете, что я просто спятила. Может, и так. Теперь я и сама так думаю. Спятила тогда от беспокойства за мою дорогую синьору. Но та женщина – Кример, так она назвалась, – сначала вроде бы слушала меня. И согласилась пойти со мной к Рэдклифф-кросс. Там я надеялась убедить ее сесть со мной на лодку у причала. Когда мы преодолели часть пути, мать даже разрешила мне понести одну из ее дочек. Руки и сегодня помнят тепло младенца. Долгая это была прогулка, и пока мы шли, я присматривала таверну поблизости, чтобы сесть и поговорить с ней подробно о моих планах. Но теперь – уж не знаю, хорошо ли поняла с самого начала мои слова эта женщина или нет, – теперь она стала
