всего хочу, чтобы мы просто расслабились и не вспоминали о Джейке и обо всем прочем, через что мы прошли на этой неделе. Я изо всех сил стараюсь думать о другом, о чем угодно, только не о нем и не о том, что сделала с ним Лили.
Но не тут-то было.
Нам выпал час спокойствия. Но потом, во время рекламной паузы, начинаются десятичасовые новости, и я замираю на полувдохе. Лили кашляет, поперхнувшись водой, и едва успевает вскинуть руку.
На экране телевизора – верхушки деревьев, как будто это снято с вертолета или беспилотника.
Но не изображение, а слова ведущего едва не вызывают остановку сердца. У меня отпадает челюсть. Мы поворачиваем головы, словно в замедленной съемке, и смотрим друг на друга. Как будто в зеркало. Потом так же медленно снова поворачиваемся к телевизору.
В нижней части экрана бежит строка: В Лэнгли-Вудс обнаружено тело.
Нина
Несмотря на новые замки и новый код на гаражной двери, на следующее утро меня снова охватывает беспокойство.
Я не могу оставить маму одну в доме на весь день, а мне нужно идти на работу.
Как ни стараюсь, не могу выбросить из головы мысль о том, что кто-то снова вломится в мой дом. Я зацикливаюсь на этом. К тому же, как выяснилось, пропал пистолет Джейка, да и сам Джейк неизвестно где. Я думаю о том, как беззащитна будет мама, если останется одна. Что ей делать, если кто-то снова проникнет в дом? Как она сможет защититься? А что, если в следующий раз ей не повезет?
Думаю о том, что с ней может что-то случиться, и мне становится не по себе. Надо позвонить на работу и сказать, что заболела, но это будет лишь временное решение, отсрочка на один день – вечно так продолжаться не может.
Я заглядываю к ней в комнату вскоре после того, как проснулась. Дверь чуть приоткрыта. Я открываю ее полностью и тихо подхожу к кровати. Мама лежит на боку, укрывшись по горло одеялом. Наклоняюсь, касаюсь ее плеча и осторожно бужу.
– Мам, – шепчу я. – Мам.
Она шевелится, открывает глаза и смотрит на меня, хотя я не уверена, насколько хорошо она меня видит. Она описывает свою макулодистрофию как пятно в центре зрения, из-за которого ей трудно различать детали прямо перед собой. Но иногда она смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую тепло ее взгляда, сосредоточенность, ясность и узнавание. Она понимает, что это я. Она видит мои глаза. Это придает мне сил, вселяет надежду – ведь я еще не совсем потеряна для нее.
– Что случилось? – спрашивает она, приходя в себя и садясь.
На улице еще темно, солнце не взошло. За окном кромешная тьма. Единственный свет в прихожей. Я не хочу ее пугать, поэтому говорю:
– Все в порядке. – Сажусь на край кровати, беру ее руку. – Просто мне скоро на работу, мам. Что, если я отвезу тебя на день к тебе домой? Ты побудешь там, а после работы я заберу тебя, и мы вернемся сюда.
– Почему? – спрашивает она.
– Мне будет спокойнее, если ты не останешься здесь одна.
– Почему? – повторяет она. – Что со мной случится?
– Надеюсь, ничего. Но в дом уже проникал чужак. Я не хочу, чтобы ты была здесь одна.
Она хмурится.
– Нет, Нина, это слишком хлопотно для тебя.
Я знала, что она так ответит: мама не хочет меня обременять.
– Я прекрасно со всем управлюсь.
– Мама, мне это совсем не трудно. И мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что ты у себя. Иначе я буду переживать весь день. Для меня будет лучше, если ты просто позволишь отвезти тебя. Сделай мне одолжение.
И она соглашается. Сбрасывает одеяло, спускает ноги на пол.
– Ну, если тебе так спокойнее, пусть будет по-твоему.
По пути на работу отвожу ее к ней домой. Это недалеко. Она живет в небольшом доме в стиле ранчо на улице с такими же небольшими старыми домиками, почти неотличимыми друг от друга. Она живет здесь много лет. Знает соседей. Доверяет им. Здесь она будет в безопасности, пока я на работе.
Помогаю ей выйти.
– Как только зайдешь, закрой дверь на ключ, – говорю через открытое окно, пока она отходит от машины.
Наблюдаю, как она с трудом вставляет ключ в замок, но справляется. Заходит внутрь, закрывает за собой сетчатую дверь. Отъезжая, вижу ее лицо за сеткой.
Не успеваю проехать и квартал, как мне звонит офицер Бун. Просит заглянуть в участок.
– Знаю, вам на работу, но я не задержу надолго, – обещает он.
Еду в полицию. Он встречает меня у входа, и я, чувствуя нарастающую тревогу, спрашиваю:
– В чем дело? Вы что-то узнали о Джейке?
– К сожалению, пока нет.
Он ведет меня к своему столу в помещении, заставленном такими же столами. Указывает мне на стул рядом со своим, предлагает кофе, но я отказываюсь.
– Так зачем вы меня вызвали? Что хотели сказать?
– Вообще-то у меня есть вопросы к вам, миссис Хейз.
– Ко мне?
– Да.
– Какие вопросы?
– Я поговорил с несколькими вашими знакомыми…
– И?.. – До меня вдруг доходит, что офицер Бун вызвал меня не для того, чтобы сообщить что-то новое по делу, а чтобы задать вопросы. Я тут же переключаюсь в защитный режим. Кто эти «знакомые»? Что они ему наговорили? Бун наверняка общался с родителями Джейка. Я так и не поняла толком, как они ко мне относятся: это не самые открытые и эмоциональные люди. Они меня терпят, но вряд ли выбрали для своего сына, если бы решать пришлось им.
– Мне стало известно, что в последнее время между вами и доктором Хейзом были, скажем так, трения.
Он говорит это спокойно и бесстрастно, будто сообщает прогноз погоды или спрашивает, кладу ли я в кофе сливки.
У меня перехватывает дыхание.
– Трения?
– Да. Трения. Конфликты. Проблемы в браке.
– Я знаю, что означает слово «трения», офицер. Просто удивлена, что вы об этом спрашиваете. Джейк пропал полторы недели назад, за это время в мой дом дважды проник неизвестный, а вас интересует, ссорились ли мы? Не понимаю, какое это имеет значение.
– Вы с мужем ссорились перед его исчезновением, миссис Хейз? – спрашивает он уже напрямую.
– Вы женаты, офицер Бун? – спрашиваю я вместо ответа.
Он смотрит на меня – ни да ни нет.
– Если вы женаты, то понимаете сами. Пары ссорятся. Все. Это нормально и ничего не значит. Так вы считаете, что именно это и
