вероятность выживания составляет около двадцати процентов, то есть вероятность того, что она будет жива через пять лет, – один шанс из пяти.
Я не хочу, чтобы она провела эти годы в тюрьме. Я читала о больных заключенных, которые не получают необходимого лечения, умирают в одиночных камерах и проводят свои последние годы, не видя солнца.
Все происходит слишком быстро. Я не успеваю. Не успеваю как следует подумать.
Я смотрю на нее. Она подается ко мне и берет мое лицо в свои ладони.
– Нет ничего, что я не сделала бы для тебя, Нина. Надеюсь, ты это знаешь. Я всегда желала тебе только добра.
Я отстраняюсь. Отступаю от нее подальше. Снова смотрю на телефон и вижу имя офицера Буна в журнале последних вызовов. Мой палец над его именем.
– То, что я сделала с Джейком, я сделала, чтобы защитить тебя. Он бы бросил тебя, Нина, – мягко говорит мама. – Если не ради этой женщины, то ради другой. Он бы забрал у тебя все и оставил ни с чем.
Я никогда этого не узнаю. Бросил бы Джейк меня? Оставил бы меня ни с чем?
Моя мать не чудовище. То, что она сделала, чудовищно, но сама она не чудовище. Я не мать и не могу говорить со знанием дела, но я слышала, что материнской любви нет предела.
– Я люблю тебя, Нина, – говорит она.
Я знаю, что любит. Я тоже ее люблю.
Если бы она не болела, все могло бы быть иначе. Но я не могу смириться с мыслью, что она умрет в тюрьме.
Я вздыхаю и кладу телефон на столешницу экраном вниз.
И ухожу подальше.
Кристиан
Восемь месяцев спустя
Я нежно провожу подушечкой большого пальца по ее щечке, чтобы разбудить. Она просыпается не сразу – сначала темно-карие глазки медленно открываются, останавливаются на моем лице, изучают. Затем она улыбается, и мое сердце будто вырывается из груди.
Наклоняюсь, аккуратно подсовываю руки ей под мышки и поднимаю свою малышку из кроватки. Белле два месяца.
– Сейчас мы оденемся и пойдем к маме, – говорю я, и она расплывается в широкой беззубой улыбке. Придерживая головку, несу к пеленальному столику, кладу на спинку и наблюдаю, как она радостно дрыгает крошечными ножками. Не могу удержаться – трогаю их, шевелю бледные пальчики, целую.
Никогда в жизни не думал, что можно так сильно любить детские ножки.
Меняю Белле подгузник, одеваю ее, и, как всегда перед визитом к Лили, меня накрывает тягостное чувство.
Видеть Лили сейчас тяжело. Тяжело смотреть на нее и осознавать, как много изменилось.
Спускаюсь с Беллой вниз, гляжу в окно на стаю гусей, опустившуюся на реку за домом. Подношу малышку к окну, чтобы показать, но в ее возрасте зрение еще нечеткое, и дальше пары метров она почти ничего не различает. Вряд ли Белла видит гусей, но вот ее взгляд снова ловит мой, она улыбается – и я понимаю: она видит меня. Сердце тает.
Подхожу к двери в гараж, наклоняюсь, осторожно укладываю Беллу в переноску у порога, готовлюсь к выходу. Складываю в сумку бутылочки, смесь, подгузники, салфетки, соску – все, что может понадобиться, пока мы в пути.
Никогда не думал, что буду делать все это в одиночку.
Беру переноску и мы выходим. Иду, не отрывая от нее глаз, думая о том, что она – миниатюрная копия Лили. В любом случае я бы вырастил ее. В любом случае полюбил бы как родную. Но сразу после ее появления на свет я сделал тест на отцовство – и теперь точно знаю, что выдающийся лоб достался ей от меня. Сомнений нет: эта девочка – моя.
Устраиваю Беллу в автокресле на заднем сиденье, сажусь за руль и еду.
Лили уже там. Она почти всегда приходит первой и ждет, сгорая от нетерпения, чтобы взять ребенка на руки. Время в разлуке с Беллой – самое тяжелое. И это чувство останется со мной все те недели, пока она с Лили. Вот и сейчас – она еще со мной, а мне уже ее не хватает.
Паркуюсь рядом с машиной Лили. Выхожу. Подхожу к скамейке, где она ждет нас. Парк, в котором мы встречаемся, приятный – большой, с озером, детской площадкой, беседками и дорожками. Здесь редко бывает людно, но мы с Лили и Беллой почти никогда не остаемся одни. Сегодня на площадке играют дети. По тропинке вдоль озера гуляют семьи.
Она встает, когда мы приближаемся. Я протягиваю руки, чтобы обнять ее, и она легко приникает ко мне, но ненадолго.
– Останешься на несколько минут? – спрашивает она.
Лили подстриглась. Волосы все еще длинные, но теперь чуть ниже плеч. Говорю, что мне нравится, едва сдерживаясь, чтобы не потрогать их: старые привычки легко не уходят.
Сажусь рядом с ней на скамейку, и мы разговариваем, пока Белла спит – как всегда после поездки.
– Я слышала, что мать Нины недавно выпустили из тюрьмы, – говорит Лили, укутывая Беллу одеялом, потому что день хотя солнечный и теплый, но с ветерком. Я киваю. Так и есть. Я тоже об этом слышал. Говорят, ее освободили из сострадания по причине резкого ухудшения здоровья.
Она отказалась от лечения рака, и болезнь быстро прогрессирует. Сейчас она живет в своем доме, где проведет остаток жизни, пока не умрет, а этого ждать осталось недолго.
– Какие-то весточки от Нины? – спрашиваю я.
Лили качает головой.
– Я с ней не связывалась. Подумала, что будет лучше просто отпустить ее.
Я киваю. Наверное, она права.
Мы разговариваем еще несколько минут. Ни о чем и обо всем. Лили все еще преподает, хотя сменила школу и сейчас у нее летние каникулы, так что следующие два месяца она свободна. Она не поддерживает связь с большинством бывших коллег, а от тех немногих, с кем еще общается, узнала, что Нина вернулась на работу в прошлом учебном году после зимних каникул. Одновременно с возвращением Нины уволился ее коллега-мужчина, что было нарушением контракта – учитель должен был уйти в середине учебного года – и стало для Лили неожиданностью. Судя по всему, они с Ниной были близки. Оба преподавали английский. Лили не знает всей истории, но полагает, что за этим что-то есть.
Она спрашивает, как у меня дела, и я отвечаю, что хорошо, все по-прежнему. В жизни есть и то, что никогда не меняется.
– Ладно, – говорю я через несколько минут и встаю. Привычный сигнал прощания.
Лили уходит первой. Я
