вижу, как мама выходит во двор, отпускает штормовую дверь и та захлопывается. Она идет по бетонной дорожке и смотрит на меня, а я стою за ее открытым багажником в открытом гараже.
– Холодает, Нина, – говорит она, запахивая кардиган. – Давай вернемся домой, приготовим горячее какао и согреемся.
Я держу пистолет в дрожащей руке. Показываю его ей. Мама смотрит на него и, похоже, нисколько не удивлена этим.
– Что ты сделала, мама?
Мама оглядывается по сторонам – нет ли поблизости соседей, – а потом говорит:
– Заходи в дом, Нина, и мы поговорим об этом.
Я иду за ней по дорожке к дому. Во рту вкус рвоты. Багажник остался открытым. Пистолет у меня в руке.
На кухне мама наполняет чайник водой, ставит его на плиту и зажигает конфорку. Достает из шкафчика две чашки и, не поворачиваясь ко мне, говорит:
– Он изменял тебе, милая.
Она приносит из кладовки упаковку какао и пакетик маршмеллоу. Как будто чашка горячего какао все исправит.
Я стою на противоположной стороне кухни и наблюдаю за ней.
– Я знаю. – Мне нехорошо. Подхожу к раковине, включаю холодную воду, даю стечь и, набрав в ладонь, брызгаю на лицо. Полощу рот, сплевываю в раковину. Мама оборачивается и, увидев мое мокрое лицо, протягивает полотенце.
– Как ты узнала? – спрашиваю я.
– Мать всегда узнает о таком. Я сделала тебе одолжение, Нина. Тебе будет лучше без него.
– Как ты это сделала?
– Я пошла за ним в лес. Я и раньше за ним следила. Мне нужно было знать, что он затевает. Кто-то должен был его остановить. В тот день я наблюдала за тем, что произошло между ним и той женщиной. Когда она убежала, я велела ему встать. Направила на него пистолет и велела идти в глубь леса, где и застрелила. Помнишь, Нина, как твой отец изменил мне? Он ушел и забрал у нас все. Об этом ты тоже знаешь, да? Ты помнишь?
Я киваю. Горечь снова поднимается к горлу, и я наклоняюсь над раковиной.
– Когда он ушел, я уже не могла позволить себе хороший дом. Нам пришлось переехать сюда, в этот домишко, который я терпеть не могу. И даже после этого я жила в постоянном страхе, боясь, что не смогу выплачивать ипотеку и банк выставит нас на улицу. Я боялась, что мы останемся без крыши над головой. Твой отец должен был платить алименты, но не платил. Мне приходилось работать в ночную смену и по возможности брать дополнительные, чтобы свести концы с концами. Я не хотела, чтобы ты оказалась в таком же положении.
Я не хочу больше ее слушать. Вытираю рот тыльной стороной ладони. Мама тянется к моим рукам. Я отступаю и достаю телефон.
– Не трогай меня.
– Что ты собираешься делать? – спрашивает она.
– Я должна позвонить в полицию. Должна рассказать им, что ты сделала.
Она смотрит на меня с печалью и обидой.
– Ты ведь не сделаешь этого, Нина? Я твоя мать.
– Не сделаю? Ты убила моего мужа, мама.
– Я сделала это ради тебя, Нина. Тебе будет лучше без Джейка. Подумай об этом. У тебя большой дом, и скоро ты получишь деньги от страховой компании. Ты ни в чем не будешь нуждаться, никогда. И кроме того, Нина, милая, у той женщины был роман с твоим мужем. Разве тебя это не задевает? Разве ты не злишься? Разве не думаешь, что она заслуживает наказания за то, что сделала? Если бы не она, ничего бы не случилось.
Я злюсь. Да, злюсь. Больше всего на свете я хочу, чтобы Лили было так же больно, как мне.
Я хочу, чтобы Лили страдала. Хочу, чтобы Лили сидела в тюрьме, чтобы ее разлучили с теми, кого она любит.
Но Лили не убивала Джейка.
– Ты солгала насчет зрения, мама? Чтобы мне пришлось заботиться о тебе? Чтобы мы могли проводить больше времени вместе?
– Я не лгала. – Она стоит на своем. – Ты слышала доктора, Нина. Ты была там.
– У тебя не так все плохо, как ты хочешь показать. Ты можешь самостоятельно водить машину и ходить в магазин за продуктами.
У моей бабушки была макулярная дегенерация. Моя мама водила ее на приемы к врачу. Она хорошо знала, что сказать, чтобы доктор поверил ей.
– Доктор сказал, что когда-нибудь я могу ослепнуть.
– Да, когда-нибудь. Но не сейчас.
– Мы всегда были вместе, Нина, ты и я. Нам было так хорошо вдвоем в последнее время. Я и не подозревала, как сильно по тебе скучала.
– Что ты имеешь в виду, мама? Я всегда была рядом.
– Нет, милая. Ты была с Джейком. Выйдя за него замуж, ты забыла обо мне.
– Я не забыла, – возражаю я. – Это неправда.
– Правда, милая, правда. Может быть, ты не хотела этого, но ты забыла обо мне. Ты даже не представляешь, как мне было одиноко. Сколько раз я просила тебя поужинать со мной или сходить со мной по магазинам, но ты не могла, потому что была слишком занята своим мужем.
– Почему ты просто не поговорила со мной? Почему не сказала мне об этом? Почему ты солгала?
– А ты бы меня выслушала? – спрашивает она, и я отвечаю да, хотя не уверена, что отнеслась бы к ее жалобам на одиночество с таким же вниманием, как к ее проблемам со зрением. Получилось же так, что у меня не было выбора, кроме как проводить с ней так много времени. – Что? Или позволила бы своему мужу увести тебя от меня? – Мама знает, что говорит, и я не отвечаю, потому что она права. Если бы не ее слепота, я бы не чувствовала себя обязанной уделять ей столько внимания.
– Положи телефон, Нина, – говорит она.
Телефон у меня в руке. Я уже провела пальцем по экрану, чтобы разблокировать его, и теперь смотрю в нерешительности на клавиатуру. Я могу позвонить офицеру Буну и сдать маму. Но я не уверена, что она выживет в тюрьме. Пришли результаты биопсии. Ее врач позвонил мне три дня назад. Я даже еще не сказала ей об этом, потому что не могу собраться с духом. Новообразование оказалось злокачественным. У нее рак груди. Есть вероятность, что метастазы уже пошли в лимфатические узлы, печень или кости. Нужны дополнительные исследования: остеосцинтиграфия [692] и компьютерная томография. Вскоре ей потребуется операция и облучения. Но и они не дают гарантии. Прогноз для четвертой стадии рака молочной железы – если у нее именно это – неутешительный. Пятилетняя
