не стреляла. Даже попросила полицию провести проверку на детекторе лжи, хотя эти тесты часто ошибаются и их результаты редко принимаются в суде. Даже если бы проверка показала, что она не стреляла, я бы не поверила.
Арестовали ее по обвинению в убийстве. Она просидела в тюрьме двое суток до слушания по залогу, и я надеялась, что ее не выпустят. Залог установили в миллион долларов. Полиция, как я слышала, получила ордер и провела обыск в их с Кристианом доме. Все перевернули вверх дном, но оружия не нашли. Тоже ничего удивительного, ведь у Лили было предостаточно времени после смерти Джейка, чтобы избавиться от пистолета. Пистолет где-то есть, и только Лили и Кристиан знают где.
Но даже без оружия улики против Лили веские и убедительные. Джим Брэди видел ее в заповеднике. Согласно отчету судмедэксперта, на теле Джейка были ее биологические следы – кровь, слюна, частички кожи, волосы.
Почти каждую ночь я представляю, как сломаю ей жизнь.
Я погрузилась в какую-то тьму, где ничто не приносит радости. Я постоянно устаю и хочу только одного: спать. Чаще всего мама не возражает, но иногда врывается в мою сумрачную комнату-пещеру, раздвигает шторы, а я щурюсь, отворачиваюсь и веду себя как вампир, который не переносит свет.
Никто не запрещает мне вернуться к себе домой. Полиция произвела там все следственные действия, и теперь он полностью мой. Вот только я не хочу быть там, зная, что Джейк больше никогда не переступит его порог, зная, чем Лили и Джейк занимались в моем доме.
– Ты могла бы продать дом, – предложила однажды мама. Она сидела рядом со мной на кровати и кормила меня супом с ложечки, потому что иначе я бы есть не стала. – Или мы могли бы продать оба дома, твой и мой, и переехать куда-нибудь вместе.
Идея пришлась мне по душе. Мы даже помечтали о местах, куда могли бы уехать. В конце концов теперь, когда Джейка нет, здесь нас ничего не держит. Мама – единственная, кто любит меня. И кроме нее, у меня никого нет.
– Каковы бы ни были обстоятельства, – сказала она как-то вечером, сидя рядом на кровати, – в этом есть своя прелесть. Как в старые времена.
Я с ней согласна. Действительно, с учетом обстоятельства – факта смерти мужа – все и впрямь как в старые времена.
В один из дней я сижу на маминой софе в гостиной и смотрю на мир сквозь тюлевые занавески. Она вытащила меня из спальни под предлогом, что хочет постирать постельное белье, но, думаю, это была просто уловка, чтобы заставить меня встать. Уловка сработала. За те несколько часов, что я провела вне спальни, мое самочувствие заметно улучшилось. Впервые за долгое время я приняла душ и надела чистую одежду.
Смотрю в окно и вижу почтовый грузовичок.
Кричу маме, что возьму почту, и выхожу, почувствовав вдруг, что соскучилась по движению и свежему воздуху. Прикрываю за собой дверь. Солнце слепит глаза. Оно такое яркое после многих дней моего добровольного заточения.
Иду к почтовому ящику, посматривая по сторонам. Район застраивался в семидесятые. Дома здесь небольшие, в основном одноэтажные, как у мамы. Площадь ее дома, из желтого кирпича с коричневым бордюром, чуть больше ста квадратных метров. Его внешний вид за сорок лет почти не изменился. Деревья здесь высокие, но их немного. По-видимому, перед застройкой участок расчистили.
Иду по дорожке. Улица непривычно тихая. Даже странно. Вокруг ни души. Дети в школе, где должна быть и я. Мой оплачиваемый отпуск официально закончился, и теперь я продлеваю его за свой счет. На все дела мне дали четыре дня. Как ни странно, закон не обязывает работодателей предоставлять отпуск по причине тяжелой утраты. Раньше я этого не знала, но теперь знаю. Четыре дня от нашего школьного округа – немалая щедрость. Целых четыре дня, чтобы организовать похороны, позвонить родным и друзьям, похоронить умершего (если успеешь), получить свидетельство о смерти, подать заявление в страховую и где-то между всем этим просто погоревать. По-моему, четырех дней недостаточно, хотя кто определит, сколько достаточно.
Я хочу вернуться на работу, но не представляю, как на меня будут смотреть. Мама сказала не торопиться. Я переживаю из-за денег, но она успокаивает:
– Джейк оставил нам немало, а скоро поступит страховка, и тогда мы будем обеспечены на годы.
Лили вышла из тюрьмы под залог, но судебным решением ей запрещено любое общение со мной. Пока она не пыталась связаться, но это не значит, что так будет всегда.
Я подхожу к почтовому ящику. Открываю маленькую черную дверцу, засовываю руку внутрь и вынимаю почту. Писем набралось больше, чем обычно за один день. Видимо, последнее время мама забывала проверять ящик, а для меня эти дни слились в сплошное унылое пятно.
Перебираю конверты. Один сразу бросается в глаза, и я останавливаюсь на полпути к дому. На конверте написано: «Извещение о нарушении правил дорожного движения».
Я не стала бы вскрывать мамину почту, но тут дело странное, ведь она даже не садится за руль. Автомобиль у нее есть, но только потому, что мы еще не успели его продать. Пока он пылится в гараже, дожидаясь своего часа. Здесь явно какая-то ошибка.
Возвращаюсь в дом, вскрываю конверт, вынимаю сложенный листок, разворачиваю и медленно пробегаю глазами.
Извещение о нарушении.
Система автоматической фиксации проезда на красный свет.
Такие извещения приходят по почте после зафиксированного камерой нарушения.
Я бы решила, что это ошибка, но на листке – два зернистых снимка маминой машины: один сделан прямо перед нарушением, другой – сразу после. На них видно, как автомобиль поворачивает налево на красный свет. Третье фото – крупный план задней части машины, где четко видны марка, модель и номерной знак.
Может быть, кто-то взял мамину машину покататься без спроса или даже украл ее из гаража? Но нет, в углу четвертое черно-белое фото, и на нем лицо мамы, снятое камерой светофора через лобовое стекло. Верхняя дуга руля пересекает ее подбородок.
Дата нарушения: 17 сентября.
Время: 14:18.
Указано и место. Поначалу я не обращаю на это внимания.
Не так уж важно, где именно мама проехала на красный. Гораздо хуже то, что она вообще села за руль, ведь зрение не позволяет ей водить. О чем она думала?
Она могла погибнуть сама. Или убить кого-то другого.
Из коридора доносятся мамины шаги.
– В почте что-нибудь интересное? – спрашивает она, появляясь в гостиной.
– Не знаю, – отвечаю я и поворачиваюсь к
