не хватился и подумал, что застигнутый врасплох злодей сбежал с пустыми руками. Увы, я ошибался. Вскоре мой помощник сообщил, что дон Пелайо при смерти, и я, рассчитывая, что завещание вот-вот вступит в силу, перерыл всю контору, но не нашел его. Тогда я вспомнил о нападении и сразу понял, что завещание выкрал Энрике. Теперь я думаю, что он этим не ограничился. Он подбросил мне сердце.
В комнате повисла напряженная тишина.
Непроницаемые лица слушателей встревожили Себастьяна. Снедаемый нетерпением, в ожидании их слов или жестов он притворно закашлялся.
Обычно во время встречи заключенных с адвокатами комиссар хранил молчание и позволял себе вмешиваться только в случае нарушения правил, однако неслыханное откровение настолько его поразило, что он поддался искушению высказаться.
– Благоразумие, Себастьян, – грозно прошипел он. – Валькарсели – набожные христиане, истинно верующие, видные члены братства Святого Петра Мученика, куда входят служители и фамильяры Священной канцелярии. Их щедрые пожертвования и неизменная поддержка нашего тяжелого и неблагодарного труда помогают нам не падать духом в частые минуты уныния. Понятия не имею, чем вызвано ваше желание опорочить имя этой известной и знатной семьи, высоко ценимой нашими братьями, но я этого категорически не допущу.
– Я не собирался пятнать их имя, мои показания касаются только Энрике, – разочарованно возразил Себастьян, рассчитывавший на снисхождение к своей семье, а не на воспевание достоинств Валькарселей. – Он, а не я вверг свое доброе имя и славу своего рода в черную трясину, совершая акты вандализма, достойные самого дьявола. Итак, я подтверждаю: Энрике тайно проник в мою контору, напал на меня, выкрал завещание и подбросил мне доказательства своего преступления.
– Чего же он добивался, совершая столь позорные деяния?
– Воспрепятствовать тому, чтобы подлинное завещание дона Пелайо увидело свет. Он рассчитывал, что, если его украсть, а затем отправить на костер нотариуса, в чьем присутствии оно было составлено, его усилия увенчаются успехом. Откуда он взял сердце убитого ребенка, спросите вы? Очень просто: он сам убил несчастного. А также Канделу Боусу. Она служила в доме Валькарселей, и ее похитили, когда она возвращалась домой после торжества по случаю дня рождения Энрике, где обслуживала гостей. Разве это не кажется вам любопытным совпадением?
– Мне кажется любопытной глубина вашего умопомрачения, породившего подобную ахинею, – пробормотал комиссар.
– Неужто вы слепы? – негодующе вскричал Себастьян. – Все же сходится! Этот развратный безумец и есть преступник!
– Успокойтесь и слушайте меня внимательно, – вмешался Андрес, не обращая внимания на растущий гнев комиссара. – Инспекторы проверили алиби присутствующих на торжестве, все они безупречны. Как и у самого Энрике. Большинство свидетелей подтверждает, что он провел вечер с гостями, в танцах и разговорах. По окончании приема беседовал в библиотеке с родителями, а затем лег спать, что подтвердил его лакей.
– Оставшись один, он мог встать и покинуть дом, – рискнул заметить Себастьян.
– Невозможно: у него разболелся желудок, и его рвало до рассвета, что подтвердили донья Франсиска и лекарь, который его пользовал. Таким образом, совершенно очевидно, что этот человек был не в состоянии провести ночь, соревнуясь в злодействе с сатаной.
– Убил он служанку и мальчика или нет, но я заверяю вас, что это он подбросил сердце в мою контору.
– Но откуда такая уверенность? – осведомился комиссар. – Вы видели, как он это сделал?
– Видеть я ничего не мог, потому что он бросился на меня и сбил с ног ударом кулака. Однако прежде, чем потерять сознание, я видел, как сверкнул голубой сапфир, украшавший его палец.
– Вы обвиняете дворянина в краже, убийстве и потрошении ребенка на основании того, что вас ослепило голубое сияние в тот миг, когда вы были не в себе? – разозлился комиссар.
– Это был не обычный камень, такое не забывается. Он накрепко врезался мне в память. На восемнадцатилетие дон Пелайо подарил Энрике перстень – двойник его собственного. В оба перстня вделаны сапфиры такого качества, каких больше не купить. Мне об этом рассказал сам дон Пелайо. Если вы мне не верите, обратитесь к нему. Он подтвердит мой рассказ.
– Боюсь, это невозможно, – возразил Андрей. – Он скончался в январе.
– Так я и думал, – через силу пробормотал Себастьян. – Вообразите: он приходит ко мне, составляет завещание, невыгодное для наследника, и вскоре его уносит внезапная хворь. Еще одно удивительное совпадение! Ради всего святого! Неужто вы не понимаете? Избавившись от отца, а затем и от меня, этот безумец намеревается скрыть подлинное завещание.
– Вы что, совсем рехнулись? – вскочил комиссар. – Намекаете на то, что Энрике убил собственного отца?
– Я не намекаю, а решительно утверждаю! – взорвался Себастьян и обратился к Андресу, уже сдержаннее: – Сеньор де Баскаль, вы не знаете, что случилось с наследством Валькарселя? Владеет ли Энрике всем имуществом, или часть его отошла незаконнорожденному сыну?
– Вас это не касается! – рявкнул комиссар.
– Еще как касается! Дон Пелайо продиктовал мне свою последнюю волю, и я должен убедиться, что она исполнена. Если вы все-таки обвините меня в совершении ритуальных убийств, чудовищный план Энрике воплотится в жизнь, и члены этого трибунала станут соучастниками преступления, поскольку, зная о бесчинствах Энрике, хладнокровно осудят двух невиновных.
– Как вы смеете оскорблять Священную канцелярию, шут гороховый? – взревел комиссар вне себя от ярости.
– А как Священная канцелярия осмеливается разрушать мою жизнь и жизнь моих близких, когда ей под нос суют доказательства ужасной ошибки? – не менее резко ответил Себастьян.
– Успокойтесь, кабальеро! – вскричал Андрес. – Криками мы ничего не добьемся. Давайте успокоимся и решим этот вопрос цивилизованно. Итак, Себастьян, вы сообщили о нападении на вашу контору?
– Нет, сеньор. Я был уверен, что это неудачное ограбление без каких-либо последствий, не заслуживающее времени и внимания стражей порядка. В то время власти были заняты поисками Канделы Боусы, и я считал это первейшей задачей.
– Почему вы не предприняли никаких шагов, когда узнали, что завещание изъято, и ваши подозрения пали на Энрике?
– Я собирался, но в ту ночь, когда я обнаружил исчезновение завещания, нас арестовали.
– Вы сказали, что новое завещание отменяло предыдущее. Полагаю, вы уведомили о его существовании первого присяжного нотариуса?
– Происки Энрике тревожили дона Пелайо, и он умолял меня ничего не говорить первому нотариусу. Я пообещал временно не оповещать его, пока не найду способ удовлетворить интересы дона Пелайо, не нарушая правил профессиональной этики.
– И как долго длилось это «временно»?
– Оно затянулось. Повседневная суета стерла это дело из моей памяти. Когда я вспомнил о нем, Энрике уже узнал о новом завещании и выкрал оригинал. Тогда я решил предупредить другого нотариуса. Тайна была раскрыта тем, от кого ее надлежало охранять, и не было смысла откладывать
