более комиссар не позволят этому документу повлиять на следствие. Скорее всего, они превратят его в пепел, как случилось с заявлением, составленным Себастьяном в свою защиту, и тогда род Кастро навсегда будет опозорен. Он должен молчать и рассчитывать на показания Лоренсо. Верный помощник подтвердит его версию, если же его показания также ни на что не повлияют, останется лишь ожидать худшего. Он покинет земную юдоль со спокойной душой, если его сын уцелеет.
– Ну так что? – Голос Андреса вывел его из задумчивости. – Вы готовы во всем признаться?
– Пока солнце светит днем, а луна – ночью, я не признаюсь в преступлении, которого не совершал.
– Как вам угодно, – ответил адвокат. – В таком случае мы закончили.
Когда Себастьян снова оказался в темнице, закованный в кандалы и притиснутый к стене, он обхватил колени, опустил голову на железный ошейник и заплакал.
44
Выдающиеся способности
В середине февраля Алонсо покинул свое убежище под Сеговийским мостом и перебрался в грот королевского монастыря Санта-Исабель. Грот был лишь чуть менее убогим, чем его прежнее обиталище, но после стольких одиноких и тоскливых лун, проведенных под зимним небом, вплотную к бушующему Мансанаресу, который в любой момент мог выйти из берегов и захлестнуть его, это место показалось ему достойным самого короля.
Стремясь найти для Алонсо заработок, необходимый для участия в общем бюджете, Хуан принялся обучать его ремеслу пикаро, и, хотя поначалу взялся за дело с высокомерием знатока, по прошествии некоторого времени ему оставалось лишь разводить руками, такие недюжинные способности выказал его подопечный в царице дисциплин – науке Вилана.
Алонсо сам удивлялся своим успехам. Он так любил шахматы, что не интересовался ни картами, ни игральными костями. Кроме того, Себастьян осуждал обе эти игры и твердил чуть ли не ежедневно, что они не только вызывают зависимость, но и вовсе не пристали порядочным людям.
Однако порядочность мало кого волновала в мире нищеты, и вскоре отцовские предостережения стерлись из памяти; Алонсо завернул в лохмотья обожаемые шахматы, отложив их «до скорой встречи», и, движимый скорее чувством долга, нежели охотой, целиком отдался постижению новой науки. Под руководством Хуана, проявляя большое тщание и величайшую покорность, он проник в самые дебри науки Вилана и за необычайно короткий срок занял почетное место среди его представителей: несмотря на неопытность, он не только играл искусно, как профессионал, но и жульничал, как заправский шулер.
Вспоминая, сколько месяцев утомительного труда он потратил на приобретение ловкости, которая, казалось, была у этого воображалы в крови, Хуан затаив дыхание наблюдал, как Алонсо с проворностью фокусника тасует карты. Если бы Хуан не знал, что перед ним новичок, он мог бы поклясться, что его подопечный научился играть раньше, чем сделал первый шаг.
– Вот черт! – воскликнул Хуан в тот день, когда Алонсо подменил чистую карту на крапленую прямо у него перед носом, да так, что он не заметил. – Не прошло и трех недель, как я дал вам первый урок, а вы уже заткнули меня за пояс. Ученик обогнал учителя за каких-то двадцать дней. Вот так унижение!
– Это я должен возмущаться, а не вы, – возразил Алонсо. – Когда вы сказали: «Будьте внимательны, потому что обжулить сложнее, чем умереть от смеха», я испугался. Я думал, мне это не по зубам, а оказалось, надо всего лишь подсовывать нужные карты.
– Дело не только в этом, накрахмаленный вы дьявол! Докторская степень по цветоводству требует большого усердия и бесконечной практики. Целые стада красавчиков самого отборного пошиба рвут жилы, пытаясь овладеть этим искусством, а тут на́ тебе: задрипанный новичок берет колоду, и ему аплодирует сам Вилан. Признайтесь же наконец! Вы играли еще в вашем крахмальном детстве, верно?
– Честное слово, нет. Сколько раз можно повторять: я люблю шахматы. Вдобавок отец ненавидит игральные карты и ни за что не потерпел бы их у себя дома. По его словам, на этих галеонах плавают лишь бездельники и негодяи.
– Что ж, мои соболезнования писаке – боюсь, что он породил настоящего адмирала, – пошутил Хуан. – Ловкачество у вас в крови, так и знайте, приятель. Мне встречались настоящие доки, но, клянусь святым Тростником, равных вам нет.
– Что это за святой Тростник? – удивился Алонсо.
– Покровитель жуликов. Если хотите дать торжественную клятву, клянитесь его именем.
– С вашего позволения, я продолжу клясться своей честью. Считаю, что это убедительнее, чем взывать к канонизированной травинке. И вообще, на мой взгляд, вы расточаете мне незаслуженные похвалы. Поверьте, я не слежу за пальцами, когда беру в руки колоду. Они, как только к ней прикасаются, сразу же начинают плясать сами по себе.
– В этом-то и заключается секрет гениальности, брат. Все эти умения скрывались у вас внутри и, стоило появиться малой трещине, мигом вырвались на поверхность. Попомните мои слова, Алонсо: у вас душа шулера. И весьма опасного. Уж я-то в этом разбираюсь!
– Страшно представить, что будет, если отец узнает, что я предаюсь этому пороку и вдобавок жульничаю! А уж о маме и говорить нечего: она меня в порошок сотрет. Она ненавидит шахматы и даже не разрешает мне их доставать. Представьте, как она отнесется к моим нынешним достижениям.
– А может, позавидует и попросит вас дать пару уроков.
– Как она может просить меня об уроках, ежели не играет?
– Судя по отвращению к шахматам, она обычный человек, а обычных людей, не любящих карты, не существует: мужчины, женщины, дети, старики, богачи, бездельники, умники и простофили, солдаты, судьи… все играют, мой друг. Даже в раю наверняка есть игорный дом, где ангелы ставят на кон свои крылышки. Посмотрите на себя. Стоило Вилану подсунуть вам это лакомство, и вы мгновенно прельстились. И это притом, что вас обычным не назовешь, – только наивный птенец предпочтет унылые добродетельные пешки бубновому тузу и деньжатам.
– Шахматы учат доблестно сражаться, одерживать блестящие победы и проигрывать с честью. Лучшего для кабальеро не придумаешь.
– Честь, честь, честь! – проворчал Хуан. – Вот зануда! Болтаете о рыцарском благородстве, а сами целый день режетесь в картишки отнюдь не с благородными намерениями. С тех пор как ваши шустрые руки взялись за колоду, благородная черно-белая доска утратила свой гордый вид, приятель. Вы отправили ее в изгнание и теперь предаетесь благородному занятию – обчищаете карманы ближнего.
– Я не отказывался от шахмат, – попробовал защититься Алонсо, проворно тасуя колоду. – Этой премудростью я уже овладел. В картах мне еще предстоит многому научиться, а в цветоводстве тем более. Вот почему я должен практиковаться.
– Какая там практика, разрази меня гром! Она вам
