перегородки из фламандской церкви, со временем приобрела более мягкий оттенок в тон бежевым стенам, как и положено вещам, привыкшим к совместной жизни.
Как ни странно, карандашный портрет Режан работы Фантен-Латура, небрежный гипсовый слепок ноги, выполненный Роденом, и чучело белого медведя, подаренное Лафкадио Йенсеном после того, как художник написал его портрет в 1894 году, тоже уживались в полной гармонии, как и сотни других диковинок, набившихся в комнату. Да, им это вполне удавалось, и эффект был приятным и на удивление впечатляющим.
Напротив миссис Лафкадио сидел персонаж, которого меньше всего ожидаешь увидеть в такой комнате и в таком обществе. Это был высокий, худощавый и бледнолицый молодой человек с гладкими светлыми волосами и очками в роговой оправе. Его пиджачный костюм являлся своего рода шедевром, но в целом гость производил впечатление хорошо воспитанного, хотя и чуточку рассеянного человека. Он смотрел на хозяйку, немного прищурясь, положив локти на ручки кресла и сложив свои длинные руки на коленях.
Они были давними друзьями, и разговор, затихший на несколько мгновений, вновь возобновился, когда Белль подняла голову.
– Что ж, – сказала она с усмешкой, которой так славилась в девяностые годы, – только посмотрите на нас, дорогой мой, мы с вами две знаменитости. Разве это не забавно?
– Я не знаменитость! – горячо возразил ее собеседник. – Боже упаси. Оставляю это баловство неугомонным пожилым леди, которым оно доставляет столько удовольствия.
Карие глаза миссис Лафкадио, радужка которых начала понемногу тускнеть, улыбнулись остроумной шутке, понятной лишь посвященным.
– Джонни это нравилось, – заметила она. – Во времена непопулярности Гладстона, после дела Гордона[48], Джонни предложили написать портрет политика. Он отказался от заказа и отписался Салмону, своему агенту: «Я не вижу причин, чтобы сохранить лицо мистера Гладстона для потомков».
Кэмпион задумчиво посмотрел на нее.
– В это время года всегда появляется новая история о Лафкадио, – обронил он. – Это вы их придумываете?
– Нет. – Старушка скромно опустила взгляд на носовой платок в своей руке. – Но иногда я их приукрашиваю, самую малость. – Она внезапно насторожилась. – Альберт, вы ведь пришли не по делу, правда? Вы ведь не думаете, что картину собираются украсть?
– Искренне надеюсь, что нет, – ответил он в некоторой тревоге. – Если, конечно, этот ваш непревзойденный коммерсант Макс Фустиан не замышляет устроить сенсацию.
– Макс! – рассмеялась миссис Лафкадио. – О, дорогой мой, в предприимчивости ему точно не откажешь. Его первая книга о Джонни, изданная после того, как в Москве было утеряно собрание картин из частных коллекций, называлась «Искусство Джона Лафкадио глазами того, кто его знал». Вчера вышла его восьмая книга о Джонни. Она называется «Макс Фустиан: взгляд на искусство. Критический обзор работ Джона Лафкадио от ведущего критика Европы».
– И вы не возражаете? – поднял брови мистер Кэмпион.
– Возражаю? Конечно нет. Джонни был бы в восторге. Он нашел бы это весьма забавным. Кроме того, подумайте, какой комплимент. Макс добился немалой известности исключительно благодаря книгам о Джонни. Я довольно известна благодаря тому, что являюсь супругой Джонни. Бедная дорогая Беатриче считает себя знаменитостью просто потому, что она «муза» Джонни, а моя драгоценная Лиза, которую это волнует меньше, чем любого из нас, знаменита как «Клитемнестра»[49] и «Девушка у пруда». – Белль вздохнула. – Полагаю, это радует Джонни больше всего на свете. – Она виновато взглянула на своего гостя. – Мне всегда кажется, что он откуда-то наблюдает за нами, понимаете?
Мистер Кэмпион кивнул с серьезным видом.
– Что касается славы, то тут ваш муж обладал феноменальным талантом, – сказал он. – Удивительно, что она до сих пор не покидает его. Если позволите, с точки зрения вульгарной рекламы, его поразительное завещание – гениальный ход. Согласитесь, еще ни одному художнику в мире не удалось представить двенадцать новых картин через десять лет после своей смерти и убедить половину Лондона приходить и смотреть их одну за другой в течение двенадцати лет!
Белль задумалась над его словами.
– Наверное, вы правы, – согласилась она. – Но знаете, на самом деле Джонни относился к этому иначе. Я совершенно уверена, что его волновало только одно – пустить парфянскую стрелу в бедного Чарльза Танкерея. В каком-то смысле, – продолжила она, – это было своего рода пари. Джонни верил в свои картины и предвидел, что после его смерти их популярность сначала взлетит, а потом они совершенно выйдут из моды, – так и произошло. Но он понимал, что, поскольку картины действительно хороши, то рано или поздно их снова обязательно признают, и он полагал, что общественному мнению потребуется для этого как раз десять лет.
– Гениальная идея, – повторил молодой человек.
– А знаете, он написал об этом не в завещании, – поведала старушка, – а в письме. Разве вы его не видели? Оно у меня здесь, в ящике.
Она поднялась и с удивительным проворством поспешила к большому секретеру, инкрустированному серпентином, и, выдвигая один ящик за другим – в каждом царил полнейший кавардак, – наконец достала конверт, с которым победоносно вернулась к камину. Мистер Кэмпион благоговейно принял реликвию и расправил тонкий лист бумаги, исписанный красивым почерком Лафкадио.
– Он написал это письмо незадолго до смерти, – пояснила старушка, стоя рядом и заглядывая молодому человеку через плечо. – Он любил писать письма. Прочтите вслух. Оно меня ужасно смешит…
– Дорогая Белль, – начал читать Кэмпион. – Когда ты вернешься скорбящей вдовой из Аббатства, где десять тысяч кретинов будут (как я надеюсь) лить слезы над какой-нибудь высеченной в мраморе эпитафией, посвященной их герою (только не поручайте это старому Ффоллиоту – я не хочу, чтобы в память обо мне стояли пузатые путти[50] или плоскогрудые ангелы), – итак, когда ты вернешься, я прошу тебя прочесть это письмо и помочь мне снова, как и прежде. Оказалось, что этот болван Танкерей, с которым я только что разговаривал, с нетерпением ждет моей кончины – он моложе меня на десять лет, – чтобы беспрепятственно купаться в лучах славы, хвастаться своим отвратительным вкусом и кисельными мозгами, и никто не станет угнетать его сравнением со мной. Не то чтобы он не умел рисовать – ведь мы, академики, ничем не хуже пляжных фотографов, как ни крути. Дело в сюжетах картин, которые выбирает его ущербный мозг, в этой бесконечной веренице деревенских детей, собак, походящих на людей, и моряков, непременно терпящих кораблекрушение, – вот что вызывает у меня отвращение. Я сказал ему, что переживу его, даже если для этого мне придется умереть, и я придумал, как заставить его в кои-то веки понять смысл моей шутки.
В подвале я оставлю двенадцать холстов, упакованных и запечатанных. Вместе с ними ты найдешь письмо к старику Салмону
