с подробными инструкциями. Не выпускай их из рук в течение десяти лет со дня моей смерти. Затем отправь их Салмону в том виде, в каком они есть. Он распакует их и вставит в рамы. По одной. Все они пронумерованы. И на Воскресном показе на одиннадцатый год после моей смерти я хочу, чтобы ты открыла студию, разослала приглашения, как обычно, и представила первую картину. И так далее в течение двенадцати лет. Всю грязную работу, то есть продажи и прочее, возьмет на себя Салмон. Мои картины к тому времени, вероятно, вырастут в цене, так что толпа соберется хотя бы из простого любопытства. (Если меня забудут, моя дорогая, устраивай показы в память обо мне и посещай их сама.)
В любом случае еще по меньшей мере двадцать два года я буду висеть над головой старика Танкерея, а если он и это переживет, что ж, передай ему мои поздравления.
Многие станут убеждать тебя вскрыть коробки до назначенной даты, утверждая, что я не был в здравом уме, когда писал это письмо. Ты, прекрасно понимая, что я никогда не был в здравом уме в общепринятом смысле этого слова, знаешь, как отнестись к подобным советам.
Люблю тебя, моя дорогая. Если среди гостей на первом показе ты заметишь странную старушку, весьма похожую на покойную королеву (храни ее Господи!), это будет мой призрак в маскарадном костюме. Отнесись к нему с подобающим уважением.
Ваш супруг, мадам,
Джон Лафкадио.
(Пожалуй, величайший художник со времен Рембрандта.)
Мистер Кэмпион сложил письмо.
– Вы действительно увидели это письмо впервые, только когда вернулись с похорон? – спросил он.
– Что вы, конечно же нет, – ответила миссис Лафкадио, пряча конверт обратно в ящик секретера. – Я помогала ему его сочинить. Мы засели за письмо как-то вечером после того, как Чарльз Танкерей и Мейнеллсы отужинали у нас. Но все остальное сделал он сам. То есть я ни разу не видела упакованные картины, а это письмо мне прислали из банка вместе с остальными бумагами.
– И идет уже восьмой год, как демонстрируются картины, – констатировал Кэмпион.
– Да, – кивнула она, и впервые в ее выцветших карих глазах мелькнула грусть. – И конечно, многое мы не могли предвидеть. Бедный старик Салмон умер через три года после Джонни, и через некоторое время Макс принял от его душеприказчиков галерею на Бонд-стрит. А что касается Танкерея, то он пережил Джонни всего на восемнадцать месяцев.
– Что за человек был Танкерей? – с любопытством поинтересовался мистер Кэмпион.
Миссис Лафкадио сморщила нос.
– Умный человек, – сказала она. – И его работы продавались лучше всех в девяностые годы. Но у него напрочь отсутствовало чувство юмора. Добросовестный и болезненно сентиментальный в отношении детей. Я часто думаю, что работы Джонни не были замараны условностями того времени во многом потому, что он испытывал совершенно необоснованную неприязнь к детям. Не хотите ли спуститься и посмотреть картину? Все готово к завтрашнему торжеству.
Мистер Кэмпион встал. Белль взяла его под руку, и они стали спускаться по лестнице.
– Похоже на сказку Андерсена, помните? – шепнула она, взглянув на него с очаровательно доверительной улыбкой. – Мы – фарфоровые фигурки, которые оживают только раз в году. Завтра мы вновь насладимся прежней славой. Я буду хозяйкой приема, донна Беатриче внесет декоративную нотку, а Лиза станет слоняться с несчастным видом, как она всегда делает, бедняжка. А потом гости разойдутся, картина будет продана – возможно, на этот раз в Ливерпульскую галерею, дорогой мой, – и мы снова уснем на целый год. – Миссис Лафкадио вздохнула и устало ступила на кафельный пол холла.
С этого места они видели дверь со стеклянной панелью, ведущую в сад, где находилась роскошная студия, которую Джон Лафкадио построил в восемьдесят восьмом году.
Дверь была открыта, и было прекрасно видно знаменитое «кресло мастера», которое, как говорили, бросалось в глаза гостям, как только они переступали порог студии.
Белль подняла брови.
– Свет? – удивилась она и тут же добавила: – Ах, конечно, это Теннисон Поттер. Вы ведь его знаете, не так ли?
Мистер Кэмпион ответил не сразу.
– Я слышал о нем и видел на частных просмотрах, но не припомню, чтобы нас представляли друг другу, – наконец сказал он.
– В таком случае… – Она отвела его в сторонку и понизила голос, хотя едва ли их могли услышать. – Дорогой мой, у него тяжелый характер. Он живет в саду со своей женой – это такое милое дитя. Джонни разрешил им построить студию в саду много лет назад, когда мы только приехали сюда, – ему было жаль этого человека. Они так и сделали. Построили студию, я имею в виду, и с тех пор живут здесь. Он художник, гравер по красному песчанику. Поттер изобрел особый процесс обработки камня, который, замечу, так и не прижился – чего еще ожидать от этих грубых каменных блоков, – и это сгубило беднягу. – Она сделала паузу, чтобы перевести дух, а затем снова заговорила своим тихим голосом, который так и не утратил юношеской взволнованности: – Он устраивает небольшую выставку своих гравюр, как он их называет, – на самом деле это литографии, – в углу студии, как обычно. Максу это не по душе, но Джонни всегда позволял Поттеру устраивать выставку, когда появлялась такая возможность, так что я самым решительным образом вступилась за Теннисона.
– Не могу себе этого представить.
– Поверьте, так и было. – Глаза миссис Лафкадио задорно блеснули. – Я заявила Максу, чтобы он не жадничал и вел себя, как подобает воспитанному человеку. Время от времени приходится сбивать с него спесь.
Кэмпион рассмеялся:
– И как же он поступил? Бросился к вашим ногам в приступе бурного самобичевания?
– Но на него подействовало! – Миссис Лафкадио улыбнулась с оттенком невиннейшего ехидства. – Боюсь, Джонни сделал
