Все произошло так быстро, что прохожие, стоявшие рядом со Спириным, могли только заметить, что человеку неожиданно подали машину и он, довольно, правда, неуклюже, влез в нее с помощью двух приятелей. И никто, конечно, не мог подумать, что у этого человека в тот момент буквально трещали кости.
И уж тем более никто из прохожих не мог себе и представить, что в то время среди них находились люди, которые должны были в случае какой–нибудь заминки своей грудью прикрыть их от возможного выстрела, и что среди этих людей была и та самая синеглазая девушка в меховой шубке, которая своим возгласом подала сигнал к началу опасной операции и отвлекла на миг внимание преступника.
Девушку эту звали Нина Афанасьева, и ей только совсем недавно было присвоено звание младшего лейтенанта милиции.
Когда оглушенный Спирин наконец пришел в себя, машина уже подъезжала к узорчатым воротам в узеньком переулке близ Петровки.
А еще через пять минут Гаранин и Коршунов, оба возбужденные и усталые, входили в кабинет Зотова.
— Порядок, Иван Васильевич, — доложил Гаранин. — Спирин взят.
Зотов грузно поднялся из–за стола и молча по очереди обнял обоих. Сейчас даже он не мог скрыть волнения, в котором провел все это утро.
— Он не будет отвечать ни на один вопрос, ручаюсь! — убежденно сказал на следующий день Сергей Гаранину.
— Да, — покачал головой Костя. — Трудно с ним будет. Но в конце концов, конечно, припрем уликами. Все–таки и его следы там были, и машина его, и пуля, которой убит Климашин, из его пистолета.
— Все равно он говорить ничего не будет, — настаивал Сергей. — И Горюнов сейчас не будет. А нам надо кое–что уточнить. Например, почему они с Горюновым скрылись, как раз когда мы начали работу? Точно кто–то их предупредил. Или из–за чего все–таки они убили Климашина, вернее, Спирин убил?
— Ну, хорошо, — с легкой досадой в голосе произнес Костя. — Что ты предлагаешь? Спирин, по–твоему, говорить не будет. Горюнов не будет. Что же делать?
Сергей озабоченно вздохнул.
— Вот я всю ночь и не спал. Все думал: что делать?
— Это ты еще со вчерашнего вечера стал задумываться, — усмехнулся Костя. — Вчера, как от вас ушли, Катя мне по дороге и говорит: «Что это с Сергеем? Все где–то мыслями витает». Не мог же я ей сказать, что ты мыслями в тюрьме витаешь! И Лена тебя за дело пилила.
— При чем тут Лена? — досадливо отмахнулся Сергей. — Что она понимает?
— А ей и понимать нечего. Ей хочется, чтобы муж хоть раз в неделю о ней думал, а не о делах.
Лицо Сергея помрачнело.
— Ну, об этом я тебе как–нибудь особо скажу, что ей хочется.
— Не дури, — строго произнес Костя. — Лучше скажи, что у тебя в результате ночных раздумий появилось.
— Появилось что? — Сергей загадочно усмехнулся. — План один появился.
— Ну и выкладывай.
— Пожалуйста. Для начала учтем психологию и нервы преступников, — важно начал Сергей.
Костя рассмеялся.
— Ты что, под комиссара работаешь?
— Верно, — не выдержал и тоже засмеялся Сергей. — Учусь.
— Ну–ну, интересно!
— Так вот, — с увлечением продолжал Сергей, — сначала обрати внимание на Спирина. Мрачный, неразговорчивый, упрямый и властный человек. Верно? Эти его качества — мой первый козырь. Теперь Горюнов. Это птенец. Ты сам видел: он нервный, легко возбудимый, очень недоверчивый ко всем. Сейчас он в полном смятении, не знает, что думать, на что решиться. Вот это мой второй козырь.
— Что–то не пойму, куда ты клонишь, — заметил Костя. — Очную ставку хочешь сделать, что ли?
— Какая там очная ставка! План вот какой.
Сергей продолжал говорить с прежней горячностью. Когда он кончил. Костя удивленно посмотрел на него и недоверчиво спросил:
— А ты, брат, не того? Не рехнулся? Это же — нарушение всех правил.
— Не беда. Важен результат.
— А ты в нем уверен? Я лично не очень.
— А я почти уверен.
— Вот видишь, «почти».
— Да ведь без риска нельзя. Это же и комиссар говорил, помнишь? План, говорит, рискованный.
— Но он еще сказал, что другого выхода нет. А здесь, может, и есть.
— «Может»! А может, и нет?
— Ну, знаешь что? — решил наконец Костя. — Пошли к Зотову. Как он скажет.
Зотов внимательно выслушал обоих, потом долго молчал, перекладывая карандаши на столе.
— М–да. Признаться, мне это дело нравится. Но давайте подойдем с другой стороны. Что будет, если твой план не удастся? — обернулся он к Сергею.
— Да ничего не будет, — поспешно ответил тот. — Просто следствие тогда пойдет обычным путем. Спирин так и не узнает, чем мы располагаем.
Зотов снова помолчал, затем снял трубку и позвонил Силантьеву.
К концу дня вопрос был окончательно решен, и Коршунов приступил к реализации своего необычного плана.
В тот же вечер Сергей вызвал Горюнова. Допрос был коротким. Сергей на этот раз держался сухо и официально.
— Значит, отказываетесь давать показания насчет убийства Климашина? — спросил он. — Как знаете. Только имейте в виду: Спирин арестован, и он не так глуп, чтобы вести себя, как вы. Да еще при таких уликах. Смотрите не прогадайте. Ведь суд всегда учитывает чистосердечное раскаяние и первые признания. А вы можете с этим опоздать.
Горюнов нервно закусил губу, но продолжал молчать. Его увели.
Проходя в сопровождении конвоя по двору Управления милиции. Горюнов лихорадочно старался собраться с мыслями, понять, почему Коршунов вел себя сегодня так необычно. Спирина взяли! Неужели он все расскажет? Что тогда будет? Нет, этого не может быть. А почему? Ведь он и сам давно бы все рассказал, если бы не боялся Спирина. А тому кого бояться? Его, Горюнова? Уж кого–кого, а его–то Спирин не боится. И вообще в таком деле своя рубашка ближе к телу. А может, Коршунов врет, что Спирина взяли? Разве его возьмешь, да еще с пистолетом? Конечно, врет! И все–таки зачем, ну, зачем он только пошел на это дело? Вот теперь–то уже кончена его жизнь, все кончено, по–настоящему…
Когда вошли в здание тюрьмы, дежурный спросил у конвойного:
— Этот из пятнадцатой камеры?
— Так точно.
— Ведите в другую. В пятнадцатой дезинфекцию начали. Ну, в седьмую, что ли…
Занятый своими мыслями, Горюнов не обратил внимания на этот короткий разговор. Да и не все ли равно, куда его поведут?
В небольшой полутемной, очень чистой камере находился еще один арестованный.
Когда ввели Горюнова, он спал, укрывшись с головой одеялом, но при звуке открываемой двери приподнялся.
Ни на кого не глядя, Горюнов прошел к свободной койке и, повалившись на нее, уткнулся лицом в подушку.
Неожиданно над ним раздался чей–то голос:
— Колясь, ты?
Горюнов повернулся и от изумления в первый момент не мог произнести ни слова. Перед ним стоял Спирин.
— Вот это фартово! — продолжал тот. — Перепутали и сунули тебя сюда. Теперь живем!
Но в голосе его не чувствовалось никакой радости, говорил он снисходительно и насмешливо.
Горюнов наконец пришел в себя.
— Здорово! Вот здорово! — захлебываясь, прошептал он. — Что теперь делать будем?
— Меня слушай. Уж я теперь выскочу. Ну, и ты со мной, конечно. Давно замели?
— Неделю как сижу. Ничего им не рассказывал.
— Так. Теперь о чем будут спрашивать, все мне передавай. Понял?
— Ага. А ты мне. Ладно?
— Известное дело. Я уж тебя научу, что им лепить. Держись за меня.
Они еще долго шептались в темноте.
Спирин устроился на кровати основательно, как дома, и через минуту уже спал каменным сном. Горюнов же долго не мог заснуть. Его трясло, как в лихорадке; мысли скакали в голове, теснили друг друга; надежда боролась со страхом, иногда его вдруг охватывало отчаяние и острая, нестерпимая жалость к самому себе.
Он и сам не подозревал, как разбередил ему душу Коршунов.
На следующее утро, сразу после завтрака, Спирин был вызван на допрос.
Когда его ввели в кабинет, Коршунов был один. Он молча кивнул Спирину на стул. Тот сел. Коршунов равнодушным тоном задал ему обычные вопросы, касающиеся биографии, потом отодвинул в сторону бланк допроса и снова занялся своими делами: читал бумаги, делал пометки, говорил по телефону; к нему заходили сотрудники, шептались о чем–то, уходили. Спирин все сидел. Он терялся в догадках. Время шло, а допрос не продолжался. Коршунов как будто забыл о присутствии арестованного.
