Сили. Он не дожил до выпуска.
Я развернулся и побрел к выходу, пока Эмбер тараторила у меня за спиной, стремясь рассказать миру как можно больше за те сорок пять секунд, которые потребовались, чтобы увести ее со сцены. Проходя мимо Джонатана, я даже не взглянул в его сторону, а когда оказался в обжигающем свете вестибюля, взмолился, чтобы Нина в этот вечер сидела в своем маленьком домике у моря и смотрела трансляцию по телевизору.
Сцена 4
Я ожидал, что Несс приедет следом за мной; добравшись до дома, я сразу отослал машину обратно. Я не знал, как она себя поведет. Обругает, кинется мне на грудь с рыданиями, пырнет в горло стилусом от айпада? Но она не приехала – просто прислала сообщение, в котором обещала поговорить со мной утром.
Запись Эмбер передала одной из британских газет. Давить на редакцию через суд было бессмысленно: скандал такого масштаба, несомненно, считался общественно значимым, что лишало силы любые судебные запреты. Как это соотносится с договорами о неразглашении, я не знал, но сомневался, что Несс или Делайла захотят еще больше пятнать свою подмоченную репутацию, гоняясь за сестрой Патрика. Признание, сделанное в машине на шоссе М20, разлетелось по всему интернету. На записи я звучал гораздо пьянее, чем мне тогда казалось. Мою историю обсуждали больше, чем церемонию вручения «Оскаров». В Академии я стал персоной нон грата, и все обсуждения предстоящих проектов стремительно заглохли.
На следующий день наши с Ванессой пути разошлись.
Когда она приехала, я плавал в бассейне – намотал, наверное, кругов пятьдесят, не зная, куда еще себя приложить. Несс привезла мне целое ведро нарезанного манго и пару стаканов со смузи, которые стояли теперь нетронутые, подогреваясь на калифорнийском солнце.
– Я должна попытаться спасти агентство, – сказала она, когда я, замотавшись в полотенце, сел напротив нее на плетеном диване.
Это было неизбежно, я не оставил ей выбора, и все же мысль отправиться в свободное плавание вызывала опустошение, словно смерть близкого человека.
– Обнимемся? – спросил я, когда мы пару минут помолчали, не зная, что сказать друг другу.
– С радостью.
Впервые со смерти Патрика я услышал, как у нее дрогнул голос. Я пересел поближе, и какое-то время мы сидели в обнимку, слушая рокот заходящих на посадку самолетов, а расставшись, улыбнулись друг другу, как старые друзья.
– Ты ходячий кошмар, – сказала она.
– Твой кошмар. Был, по крайней мере.
– Ты всегда будешь моим кошмаром, – сказала она.
Вскоре она ушла.
Вслед за шумихой несколько бывших студентов Консерватории выступили со своими историями о Джонатане Дорсе. Кое-кто встал на его защиту, но таких было меньшинство. Несмотря на то что он больше не работал в Консерватории, скандал подарил университету предлог завершить долгую бюрократическую пытку жестокой казнью и закрыть училище насовсем.
Один парень, бросивший учебу четырьмя годами ранее, рассказал, что после работы с Джонатаном пристрастился к селфхарму. Его семья, при деньгах и с хорошими юристами, подняла столько шума, что в отношении Джонатана и училища начали уголовное расследование. Свидетелями выступили четырнадцать человек. Райи и Линдси среди них не было; зато по иронии судьбы был Артур. Я видел его в рекламе, где он выныривает из ванны с кофейными зернами, так что не думаю, что от его показаний было много пользы.
Через несколько лет дело заглохло, но к тому времени Джонатану был нанесен непоправимый ущерб. Репутация, труд его жизни и все убеждения оказались растоптаны; любому, кто его знал, было очевидно, что такое наказание для него куда хуже тюрьмы.
Я переехал в прибрежный городок у мыса Дандженесс. Незадолго до того я спонтанно посетил эти края. Местные пейзажи, пустынные, как площадка после съемок, напоминали то ли Луну, то ли Дикий Запад. Я наткнулся на старый вагон поезда, переоборудованный под жилье, и в тот же день предложил владельцу его выкупить. Без карьеры ничто больше не держало меня ни в Лондоне, ни в Лос-Анджелесе – да вообще где угодно.
На самом деле поездка была не спонтанной. Изначально я ехал в расположенный неподалеку Хит. Отказавшись от «Оскара», я с чего-то убедил себя, что Нина со мной свяжется – возможно, не сразу, но я надеялся, что вскрывшаяся правда нас сблизит. Спустя несколько месяцев молчания, на протяжении которых я убеждал себя, что все вот-вот изменится, я арендовал автомобиль и поехал к ней сам. Просидел в укрытии от ветра четыре часа, дожидаясь «Хитских русалок». Наконец они собрались на пляже, и, глядя, как они с радостными визгами окунаются в ледяную воду, я вспомнил, какими мы все были в начале учебы: счастливая ватага, объединенная общей целью – стать великими актерами. Я вернулся в машину и двадцать минут ехал вдоль побережья, пока не оказался там, где живу теперь.
Первые несколько месяцев я надеялся, что мы встретимся случайно, прогуливаясь по берегу, но находиться среди людей, когда весь мир знал, что я сделал, было невыносимо. Я никогда не ездил в город, не ходил в кафе и не сидел в местных пабах, так что никакой встречи не случилось. Мне не хотелось снова нарушать течение ее жизни; постепенно я научился довольствоваться тем, что она рядом. Я много плавал в море, гулял, читал все, что попадало под руку, за исключением пьес, – короче говоря, жил своей маленькой жизнью; без лжи, с которой мне приходилось существовать раньше, в голове стало спокойнее.
Однажды позвонила Ванесса и сказала, что Джонатану осталось недолго. Закончив разговор, я без отлагательств отправился на станцию и спустя пару часов стоял на пороге его квартиры.
– Вы Адам? – уточнила патронажная медсестра, открывшая мне дверь.
– Он знал, что я приеду?
– Нет-нет. – Она засмеялась. Это была рослая женщина лет пятидесяти с небольшим; широкая искренняя улыбка, хоть сейчас в резюме. – Я вас в кино видела. Заходите.
Прелыми листьями в квартире больше не пахло, от запаха сигаретного дыма остался только намек.
– Он немного сонный, – сказала медсестра, кивая на кухню.
Я прошел туда и увидел, что ни кастрюль со сковородками, ни комнатных растений, которые мне запомнились, больше нет. Диван, на котором я когда-то спал, теперь был развернут в сторону его любимого сада, порядком запущенного.
Я подошел к дивану, и от вида Джонатана, который полулежал, опираясь на подушки и смотрел в небо, у меня перехватило дыхание. Он весь высох, кожа обтянула кости, глаза сузились до пары оливковых косточек, вдавленных в череп. Но когда он повернул голову и посмотрел на меня, я увидел знакомый взгляд, все так же
