лучшего историка Гобелена…
Пенелопа слишком углубляется в детали, цитирует свои карточки, и директор перебивает:
– Лучшего историка Гобелена наравне с Соланж Фюльжанс, не забывайте! Мне сказали, что ей полегче.
– По мнению Брауна, – продолжает Пенелопа, пропустив мимо ушей это замечание, – Антуан Ланселот ограничился воспроизведением цветной копии, найденной среди бумаг Николя-Жозефа Фуко, бывшего интенданта Кана. Вероятно, он даже не видел самого оригинала. Отсюда многочисленные различия между Гобеленом и этими гравюрами, опубликованными при Империи. На самом деле никто уже давным-давно не рисовал с натуры и вообще не видел этого знаменитого Гобелена. У Денона на столе, вероятно, лежали тексты Ланселота и два первых тома тысяча семьсот двадцать девятого и тридцатого годов «Памятников французской монархии» Монфокона, когда он решил привезти Гобелен из Байё в Париж. Это были все существовавшие в то время документы о Полотне Завоевания, которое лежало в особом сундуке в сокровищнице собора, и о его существовании никто в Европе даже не подозревал, за исключением нескольких чудаков-эрудитов. Именно чудаков, потому что на волне увлечения греками и римлянами странно было интересоваться этим темным Средневековьем. Денон, поскольку он политик, а вовсе не из любви к искусству одиннадцатого века, потребовал, чтобы сундук доставили в его парижский кабинет, кабинет директора Лувра. Он разворачивает рулон, восхищается и решает выставить Гобелен. Это вас устраивает? Таково начало официальной истории нашей вышивки…
– Или же он констатирует, что Гобелен съела моль, и решает заказать в Египте новый, более соответствующий моменту, более политизированный, на основе оригинала – то ли испорченного, то ли вообще утраченного во время революционных бурь. Поскольку нет никаких свидетельств того, что сундук, как вы утверждаете, был доставлен в Париж.
– Вы все-таки настаиваете. Что Гобелен вышит в Египте. Негоже смеяться над таким честным исследователем, как я.
– Не будем больше об этом. Поразмыслите еще.
* * *
Директор встает, чтобы закрыть окно. По набережной Лувра проезжает полицейская машина.
– Забыл спросить, есть ли последние новости о состоянии бедной Соланж Фюльжанс. Простите за назойливость. Я говорил по телефону с ее секретаршей, – с лукавым видом заключает разговор этот Хеопс Лувра, фараон последней пирамиды. – Соланж по-прежнему в коме. Подумать только, она так радовалась вашему назначению, так ждала появления единомышленника! Как смогли ограбить ее палату? Это невероятно. Расскажите, я не знаю никаких подробностей. Если так будет продолжаться, я обращусь к министру внутренних дел.
– Мне кажется, в больницы заходят все кому не лень, особенно через отделение неотложной помощи. А с наплывом туристов несчастные врачи и медсестры круглые сутки на ногах. Достаточно взять в руки белую трость, нацепить темные очки и сказать, что идешь навещать больного. Никто потом и не вспомнит, кто заходил. Преступник знал, где находится палата, и долго не раздумывал. Вся операция, если так можно выразиться, продолжалась меньше пяти минут. Соланж Фюльжанс не кричала, но, когда медсестра, дежурившая по этажу, вышла передать результаты анализов врачу, а потом почти сразу же вернулась в палату за забытой там ручкой, она обнаружила Соланж на полу возле кровати, аппараты с капельницами были опрокинуты. На полу также валялись две или три папки, которые лежали у нее на тумбочке, страницы разлетелись во все стороны. Эти папки она несла в портфеле, когда выходила из своего кабинета и на нее напали.
– Так почему же эти папки оказались в палате?
– Именно этот вопрос я задавала себе. По настоятельной просьбе мадам Фюльжанс санитары «скорой помощи», которые доставили ее в больницу, захватили их с собой. Они не знали, куда их деть, думали, что там важные документы, положили на тумбочку и забыли про них.
– Кто об этом знал?
– Сотрудники больницы, которые никак с этим делом не связаны.
– В маленьких городках все обо всем знают. А где эти документы сейчас? Относятся ли все они к Гобелену – хотя бы те, которые преступник соблаговолил нам оставить?
– Еще не знаю. Я попросила, чтобы всё отнесли в кабинеты хранителей. Но оказалось, это невозможно. Папки забрала полиция.
* * *
Пенелопа больше ничего не говорит. Ни про нападение на нее, ни про преимущественное право покупки, ответственность за которую она несла. Директор Лувра к этому не имеет никакого отношения. Она просто доложит об этом инциденте в Управление музеев Франции. Поскольку расследование она пока ведет в одиночку, промедление недопустимо. Особенно если придется начать писать отчеты в двух экземплярах, чтобы объяснить, почему она оказалась не на высоте и допустила если не профессиональную ошибку, то, по крайней мере, типичную оплошность новичка. У нее в ушах еще звучат советы Леопольдины.
Вандрий с зонтиком ждет перед выходом у небольшой лестницы, ведущей в павильон Моллиен около двери в дирекцию Лувра. Ему наконец удалось дозвониться до Пенелопы in extremis, прорвавшись на десятый раз на мобильный. Они вместе бегут к его машине, он галантно открывает дверцу:
– Завтра суббота, моя милая Пенни, а что ты скажешь насчет блицвизита в Нормандию? Через два часа будешь в Байё. Я поведу машину, мне надо рассказать тебе много нового. Я стал другим человеком, я открыл для себя новый вид спорта. Ни за что не угадаешь какой. А главное, мне удалось раскрыть историческую тайну. Мне известно, что именно у тебя украли и откуда оно взялось. Так с чего начнем?
18. На подушке
Байё
Пятница, 5 сентября 1997 года
– Выключи свет.
– Я читаю. Подожди немного. Я скупила все журналы на заправке в Бёзвиле. Теперь, когда я выучила наизусть книжку Соланж…
– Ты же знаешь, я люблю разговаривать в темноте.
– Слушаю.
– Я люблю тебя.
– Я тоже.
– Пенелопа, что ты предпочитаешь – Париж или Байё?
– Что?
– Ты предпочитаешь Байё?
– Байё не так уж плох, я бы смогла привыкнуть. Хорошая погода. Мне кажется, в соборе холодновато. Мне там страшно, ну почти страшно.
– Я без ума от этого города, просто влюбился с первого взгляда. Ты видела, сколько здесь антикварных лавок? Я нашел фарфоровый молочник, потом покажу, в форме бегущей коровы, а на боку нарисован один из кораблей с Гобелена, молоко вытекает из ноздрей, просто сокровище! А твой Байё – это настоящее чудо: эти дома в Бессене куда красивее всех этих фахверковых[102] построек, этой жуткой Нормандии для парижан, этой поддельной страны д’Ож[103] с ее красными яблоками, надраенными до блеска воском, как мокасины! Да здравствуют дички, матовые, помятые, с легкой кислинкой, которые хрустят под ножом. В нескольких километрах отсюда Кабур, виллы, садики, «Гранд-отель», перекрашенный в режущий глаз белый цвет, тьфу! А здесь… Взгляни на эти прекрасные камни, гостеприимные порталы, скульптуры, покрытые мхом,
