с этим человеком с разноцветными глазами, сидевшим напротив.
Он должен соблюдать их договорённость, твердил верзила, будто Эдди сам этого не понимал. Суть была в том, что он был обязан это сделать, кровь из носу, иначе всё могло закончиться очень скверно.
Чертов контракт!
Годами он был ослеплён размерами взяток, и в этом не было ничего удивительного. Зарплата следователя роттердамской полиции — капля в море по сравнению с тем, что эти влиятельные люди предложили ему за услуги и сведения. Поэтому Эдди согласился, и, как и ожидалось, деньги доставались легко. Он тут же пустил их на комфортную жизнь: подарки для любимой, а позже и для дочки, взносы за летний домик, выплаты за лодку и машины. С того момента с финансовыми заботами и тяжелыми бессонными ночами было покончено. Навсегда.
И всё же настал день расплаты. Само собой, он не мог не настать.
Эдди уже несколько раз медлил с выполнением задания, завершения которого теперь требовал человек напротив. Ведь по сравнению со всем остальным, это поручение отличалось бескомпромиссностью и крайней жестокостью. И хотя видит бог, за эти годы он порой бывал невнимателен и халтурил, время шло своим чередом, а требования нанимателей, казалось, становились меньше. Чего же ему было опасаться?
Эдди попытался унять дрожь в руках. Может, проблема была в том, что он постепенно растерял мужество делать то, что ему приказывали? Но отступать некуда, это могло стоить ему всего.
Он глубоко вздохнул и почти прошептал, не поднимая глаз:
— Мы в полиции… то есть нет! Я. Я обещаю, что доберусь до него. Всё будет именно так, как мы договаривались, можешь на это рассчитывать.
В тот самый миг, когда он поднял взгляд, он уставился прямо в дуло пистолета, который секунду спустя прижали к его лбу.
Здоровяк держал пистолет крепко, на его лице не дрогнул ни один мускул, но голос был ледяным:
— У тебя этот приказ лежал тринадцать лет, и ты оказался не готов, когда наше добро всплыло в чемодане на чердаке этого парня. А теперь ты заявляешь как ни в чем не бывало, что его арестовали и что в данный момент он находится под стражей в датской полиции. Ты хоть соображаешь, какой это будет гребаный кошмар для всех нас, если он вдруг развяжет язык?
— Да, но… — Звук щелчка спускового крючка заставил тело Эдди содрогнуться.
Мужчина рассмеялся.
— Да уж, пробрало, а, Эдди? Прямо как того приговоренного китайца, что стоит на коленях в ряду с другими в ожидании пули в затылок, и бедолага от шока подпрыгивает, когда стреляют в соседа. Да, думать об этом небось неприятно, но ты можешь стать одним из них, Эдди, вот насколько всё серьезно. Потому что будь уверен: если мы еще раз окажемся в такой ситуации, в патроннике будет патрон, усек? Так что покажи нам, на что ты, мать твою, способен. Мы не можем рисковать и гадать, что знает Карл Мёрк и что он выкинет.
Эдди посмотрел в окно на погруженный во тьму Схидам[20] и улицу Луи Рамакерсстрат, где светофор под высоткой переключился на зеленый. Через несколько минут его жена Фемке поднимется сюда, в квартиру, вместе с их маленькой егозой — они весь день провели у её старой коллеги Сири. Она улыбнется его гостю, а потом спросит Эдди, кто этот человек, пришедший так поздно. Но она ни в коем случае не должна быть втянута в эту часть его жизни.
— Конечно, да! Я всё понял. — Он кивнул и осторожно отвел ствол пистолета от своего лица. — Я свяжусь с датчанами уже сегодня вечером.
ГЛАВА 1
Суббота–воскресенье, 26–27 декабря 2020 года
КАРЛ
Состояние, в котором Карл находился в эту минуту, напоминало ту дымку невинности, что когда-то так подло рассеялась над его детскими годами. То время, когда он впервые — слишком внезапно — научился видеть всё чересчур отчётливо и вкусил горечь лжи. Или то мгновение, когда несправедливость обожгла его щёку незаслуженной пощёчиной. Как в юности, когда любовь оставалась безответной, или позже, в зрелой жизни, когда предательство любимой женщины внезапно вырастало перед ним глухой стеной.
Карл вспомнил эти чувства в ту самую секунду, когда его самый уважаемый коллега, начальник убойного отдела Маркус Якобсен, затянул наручники на его запястьях — причем гораздо туже, чем требовалось. И еще больнее стало, когда его потащили прочь от Моны и затолкали в ждущую патрульную машину, пока она сверху, со ступеней, подавала ему знаки: в этой беде он не один.
Слабое утешение.
Все стало еще хуже, когда полицейский на переднем сиденье приказал водителю ехать не в Главное управление полиции, а прямиком в тюрьму Вестре.
— Эй, нет, вы чего творите? Это ошибка. Почему вы не везете меня в изолятор при Главном управлении? — спросил он, но ответа не получил. С переднего сиденья доносилось лишь невнятное бормотание, в котором несколько раз промелькнуло имя Маркуса Якобсена.
Карл осторожно подался вперед, чтобы наручники за спиной не перекрывали кровообращение. Теперь стало предельно ясно: несмотря на то, что он пахал в Управлении как проклятый и десятилетиями раскрывал сложнейшие, почти безнадежные дела, с этой минуты он не мог рассчитывать вообще ни на какую поддержку со стороны коллег.
Да и на что он, собственно, надеялся?
Сколько раз он сам конвоировал задержанных в этот унылый, монументальный тюремный колосс? И сколько раз заплаканный арестант на заднем сиденье пытался защищаться, приводя любые — мыслимые и немыслимые — доводы? Твердил о невиновности, раскаянии, о семье, которая останется одна, и каждый раз — впустую. Любому задержанному приходилось просто терпеть позор и унижение вплоть до судебного заседания по избранию меры пресечения. Сам Карл ведь тоже никогда не сопровождал преступников ради того, чтобы подрабатывать исповедником. На данном этапе процесса человек был виновен, пока не доказано обратное.
И пока служебный автомобиль в этот второй день Рождества 2020 года пробирался по ледяным, темным улицам, где гирлянды и рождественские сердечки уже утратили свой смысл, Карл пытался представить, какую защиту он сам сможет выстроить в такой ситуации.
«От чего мне вообще защищаться?» — думал он.
Его арестовали как раз в тот момент, когда они раскрыли дело Сисле Парк и освободили Гордона. Но в чем он провинился, раз дело дошло до этого? В нежелании заниматься серией убийств, совершенных с помощью строительного пистолета? В наивности, когда речь заходила о делах и поступках
