Тамара ее как раз и поддерживала. А я ее знал, она в детской библиотеке работала, куда я школьником записан был. Скромная женщина, интеллигентная, с манерами. Старая дева. Когда Ильяса закопали, а все разошлись, она вернулась… И плюнула на могилу!
— Ничего себе, интеллигентная женщина.
— И я про это! Ни разу не слышал, чтоб она голос повысила, чихнула не в ладошку, утерлась не платком… А тут взяла и харкнула! Смачно, с ненавистью. Я опешил, когда увидел это. Ничего себе, тихий омут, подумал я! Потом на туфельки ее посмотрел: маленькие, с каблучком устойчивым. Отпечатки похожих мы находили на месте преступления.
— Сообщил о своих подозрениях начальству?
— Посмеялось оно надо мной. «Покойный, наверное, книги вовремя в библиотеку не вернул, вот она и разозлилась! — сказал мне на это старший оперуполномоченный. — А отпечатки туфель могла оставить соседка по гаражу. У нее новенькие «Жигули», и она постоянно бегает проверять, на месте ли машина. Очень кражи боится!»
Перед глазами всплыло лицо дяди Игоря. Морщинистое, суровое. Оно не таким было в молодости. Саня рос, видя перед глазами его портрет: бабушка его в своей комнате на тумбочке держала. На нем ее брат, сидя верхом на мотоцикле, строил рожи фотографу.
Нрав его, казалось, с годами не изменился. Когда Саня ездил к нему на Байкал, дядя Игорь любил похулиганить, подшутить над сестрой и внучатым племянником, песни попеть. Он тогда выпивал и был во хмелю веселее обычного.
— Водочка мне все плохое забывать помогает, — повторял он. — Без нее я пропаду.
Не пропал, как показала жизнь. А из-за нее мог! И чертей уже видеть начал, и кровью харкать…
Завязал и зажил по-другому. Без хулиганства, шуток, песен. Но все равно неплохо и в гармонии с миром. Теперь Саня понимал, какой дядя Игорь удивительный человек. Он не озлобился, не ушел в себя… И никого не проклял!
— Почему такое суровое наказание получил Игорь Ильич? Пятнадцать лет, это очень много.
— За предумышленное? Не сказал бы. Это сейчас восемь дают, через пять по УДО выпускают. В наши времена законы суровее были. И все же у Ильича был шанс вдвое срок сократить. Нужны были только признательные показания. Он отказался их давать. Еще на заседании повел себя отвратительно. Будто только тогда понял, что чуда не произойдет и никто его не вытащит.
— И что он сделал?
— Судью обзывал, прокурора… Вот по максимуму и влепили. — Зорин, который просто сидеть и говорить не мог, опять вскочил и принялся переворачивать финики. — Он жив еще, твой дед Ильич?
— Да, в гости приехал к сестре. Пятьдесят лет не был в Ташкенте, но смог преодолеть себя. — Саня сделал еще глоток чайно-грибного напитка. Второй оказался приятнее первого. — А Тамара Кикнадзе, наверное, умерла уже? Если она росла с Фатимой и Дмитрием?
— Сейчас узнаем. — И опять бросился к окну. В этот раз не орал, а просто громко разговаривал. Обходился без мата, а общался на языке, которого Саня не понимал. — Жива, говорят. Обитает в районе Северного вокзала.
— И кто это говорит?
— Моя соседка. Она тоже грузинка и каждого своего соотечественника в Ташкенте знает. А я, хоть и русский, родился в Кутаиси. Поэтому меня она тоже за своего принимает. — Зорин сунул в рот финик, прожевав его, закатил глаза от удовольствия. — Я помог тебе?
— Да, спасибо.
— Тогда проваливай. Мне медитировать пора.
Усмехнувшись, Саня встал с табурета. В Узбекистане не принято гостей выпроваживать, но этот странный тип живет по своим законам.
— Пока-пока, Вова! — Саня помахал рукой псу, провожающему его взглядом. Тот то ли кивнул в ответ, то ли просто поудобнее улегся.
Глава 2
Она обожала свою квартиру. Трехкомнатная сталинка с эркером была мечтой Тамары с самого детства. Тогда девочке едва исполнилось пять, и она жила еще не в Ташкенте, а в подмосковном Клину.
Ее родители разбились в вагоне сошедшего с рельсов поезда, а она чудом выжила. Коляска, в которой Тома лежала, была плетеной, наглухо застегнутой, даже окошечко закрывала сетка от комаров. При ударе она вылетела в окно и покатилась с насыпи. Малышка перепугалась, набила шишек, но серьезно не пострадала. Ее отвезли после осмотра в Дом малютки, поскольку никаких ее родственников найти не удалось.
В четыре с половиной года Тамара, очень для своих лет развитая девочка, поехала в Москву на конкурс самодеятельности среди воспитанников интернатов. Она читала стихотворение «Федорино горе» не только с выражением, но и с элементами актерской игры. Весь зал покатывался и аплодировал, когда она изображала кричащий самовар, бегущую и бренчащую сковороду и смеющиеся чашки. Получив приз зрительских симпатий, Тамара вернулась в Клин. Но ненадолго. Вскоре ее снова повезли в Москву, но уже на концерт. Выступала она все с тем же стихом. И опять искупалась в овациях. Но самым запоминающимся событием в жизни девочки стало приглашение к самому Корнею Чуковскому в гости. Автор «Федориного горя» оценил талант Томы, погладил ее по голове и одарил книгой с автографом.
— Я буду ее хранить как зеницу ока, — пообещала она ему. И не только это: — Когда я сама напишу книжку, то пришлю ее вам. Тоже с автографом.
Та встреча сильно на нее повлияла. Тома поняла не только, кем хочет стать, но и где мечтает жить. А именно: в квартире с эркером, построенной с одобрения товарища Сталина. Точно такой, как у Чуковского. В ней будут паркетные полы, потолки с лепниной, высоченные стеллажи с книгами, дубовый стол, а на нем — пишущая машинка с заправленным в нее листом. На ней Тамара будет печатать свои гениальные произведения.
Мечта ее сбылась. Но очень и очень не скоро. В эту сталинку она въехала в восемьдесят. Как думала, умирать, но Тамаре уже перевалило за девяносто. Она едва ходила, мучилась мигренями, ела одно лишь детское питание, потому что все другое ее лишенный желчного пузыря и части кишечника организм или не принимал, или не отдавал без боя, однако на тот свет не торопилась. Ей еще нужно было заклятую подружку пережить!
— Мамуль, ты почему не приняла на ночь таблетки? — услышала она голос сына и чертыхнулась про себя. Опять забыла! А ведь упаковка с лекарством лежит прямо возле кровати на тумбочке. А рядом с ней — наполненный водой стакан.
— Горечь у меня от них наутро, — ответила Тамара, умолчав о своей забывчивости.
— Все равно надо пить. — Сын подошел и поцеловал мать в макушку. — Вечером сам тебе дам.
Она посмотрела на Жору с
